…Обхожу рабочее место со всех сторон. Чего-то не хватает. Чего же? Вроде, рекламы!

Вырываю из тетрадки по актерскому мастерству журналиста листочки. Надо чего-то сочинить. Пишу.

Щука – королева Волги! Окунь – хищник, гроза мелочи пузатой.

Вобла? Чем же она замечательна? Бабушка рассказывала, что раньше в Москве за воблой очереди выстраивались, как за хлебом. Значит, пишем, не мудрствуя лукаво, «Вобла из Астрахани – мечта москвичей».

Лещ... Чего же написать про леща? Ну, вяленый, жирный. Это и так видно. А, что бы продать рыбу, надо привлечь покупателей.

Лещ. Лящ. ЛещЬ. Последний вариант мне явно нравится! А почему бы нет? Грамматическая ошибка. Крючок для интеллекта.

Смело добавляю мягкий знак.ЛещЬ

Довольная витриной, иду за прилавок.Стою. Сижу. Хожу. Время идет. А народ все мимо. Равнодушно смотрит, почитывая мои рекламные опусы и уходит. И ошибки, будто не видит. Даже обидно! Поголовная безграмотность!?

А рядом идет бойкая торговля овощами и фруктами.Фермеры с Орловской, Тульской, Кировской областей выставили свои дары природы.Народ собирается в очереди.

А у меня пусто. И тут я вижу, что на рыбу слетелись мухи. Машу на них рукой.Кыш-кыш! Бесполезно. Рой мух со всей округи слетелся на мой товар…

...Сергей чувствовал, что и ему самое время последовать примеру гуру. Он стал уставать от целительства, но отказать никому не мог. Смущало, что во время сеансов он узнавал о своих пациентах больше, чем ему хотелось. Граница между собственным и другими «я» размывалась. Его посещали чужие мысли, он ощущал чужие эмоции, всплывали обрывки воспоминаний ревматиков, сердечников, дам, пострадавших от абортов, и это докучливое ненужное знание тяготило его. А временами накатывало пугающее чувство, что его как личности и вовсе не существует, а есть лишь текущее через него животворящее Нечто.

Последнего пациента ему сосватали через третьих лиц, по слезным мольбам безутешной полногрудой чиновной дамы, жены болящего. Больной был членом партии и потому сеансы проходили в условиях строгой конспирации. Сергей приходил вечерами в больницу и ждал в назначенное время на нижней лестничной площадке подвального этажа, а пациент, угрюмый и раздраженный дядька с плохо скрываемым страхом в глазах, спускался из своего онкологического отделения. Дядька не верил в экстрасенсорные штучки и стыдился того, что связался то ли с шарлатаном, то ли сумашедшим. Но он хотел жить, и потому терпеливо стоял в темном углу под лестницей, обнажив бурую кровоточащую язву, и ждал, пока сопляк закончит свои пассы. Эти сеансы выдаивали Сергея досуха. Вернувшись в свою коммуналку, он ложился на диван лицом к стене и засыпал…

…ЙЕШУА.
В тень арки ты, я видел, отступил
и больше на глаза не попадался.
Ты трусом нЕ был.

ИУДА.
--------------Я не испугался.
Я просто...

ЙЕШУА.
Свою шкуру сохранил.

ИУДА.
А ты, как провокатор, поступил,
затеяв разлихую заварушку.
Игра со смертью – скверная игрушка,
нас запросто могли всех перебить.
Сам жить не хочешь, нас зачем губить?!..
Что было в голове твоей плешивой,
когда ты, как актёришка паршивый,
карающего ангела, бич Божий
с восторгом упоения играл?!..
Чего там о себе воображал
с твоей невзрачной, скорбной, жалкой рожей,
что царь ты иудейский и пророк?
Мессия, как предсказано в Завете?!..

ЙЕШУА.
В моём ты не нуждаешься ответе,
всё знаешь сам, Иудушка, дружок.

ИУДА.
Я знаю, что ошибся, сделав ставку
на слабого блаженного витИю.
Ты ж нынче на свою цыплячью выю (взял его за горло),
считай, набросил сам себе удавку. (Сжал слегка пальцы.)
Ты труп, «сын Божий». Даже твой «Отец!»,
небес владыка грозный, наш Господь,
«сыновнюю» спасти не сможет плоть,
тебя ждёт жуткий и мучительный конец…

…Однажды в пятницу перед самым закрытием ко мне в галерею забрел небрежно одетый мужчина средних лет, который выглядел, как художник. На его приход эолова арфа отозвалась ничего не говорящим нейтральным «динг-донг». Его лицо было мне отдаленно знакомо, но имя и фамилия напрочь вылетели из памяти. Почему же я с первой же секунды подумал, что он художник? Наверное, по тому придирчиво-ревностному взгляду, с которым он осматривал картины. Как вы давно должны были понять, у меня нет работ, которые мне самому (а я тоже смею назвать себя художником) не доставляли бы удовольствия. И посетитель понял это с первого взгляда. Через пару минут фланирования по галерее он обратил внимание на колченогий подрамник красного дерева с пустым холстом. Нарочито скучающее лицо мужчины враз переменилось. На нем за секунду промелькнула целая гамма чувств.

– Продайте мне этот холст! – воскликнул он. – Просите сколько угодно, но только отдайте мне его!

Привычный к несколько иному поведению посетителей, я оторопел: покупатель только что определенно сказал мне, что готов уплатить любую цену за кусок материи, натянутой на грубую деревянную раму. Более того, он не сводил глаз с холста, сжимал и разжимал кулаки, как будто хотел броситься в драку, и, похоже, его трясло, как в лихорадке. Еще через пару секунд из глаз его потекли слезы, и он, всхлипывая, тыльной стороной ладони размазал их по щекам…

Это был теплый летний день, и я, по своему обыкновению, гулял по узким парижским улочкам. Позади меня осталась одинокая башня Тур Монпарнас и я блуждал по местам, где никогда не был, сегодня мне вдруг захотелось затеряться в этом городе, исчезнуть в его темных недрах. Указанный день был примечателен тем, что я встретил эту очаровательную девушку, и очень скоро я уже вопреки своей воле, но, повинуясь обстоятельствам, простился с ней навсегда, и практически одновременно я навсегда распрощался и с Парижем.

После нескольких часов пути, я обнаружил, что окончательно заблудился. Мне не был знаком этот район. В разные стороны уходили путанные кривые дороги, и вокруг не было никого. Мишель появилась именно в этот момент, и вырвала меня из омута лишних мыслей. Как только она появилась, я уже не мог думать ни о чем другом. Она была в белом платьице, шла босиком по каменной мостовой, у нее на лице были веснушки, а волосы ее были огненно рыжими. Нельзя сказать, что она была ослепительно красивой, но было в ней что-то притягательное, что-то дерзкое, свободное. Я до сих пор представляю тот момент, когда увидел ее впервые. Она смотрит куда-то вверх мечтательно, и улыбается, немного рассеянная, непосредственная, такая счастливая. Я смотрю на нее и не могу оторвать глаз. Я хочу подойти к ней узнать кто она, но боюсь нарушить этот идеальный образ. Я боюсь, что она исчезнет как сновиденье, если я сдвинусь с места…

…А потом снилось, что мы оба стоим перед большим плоским камнем, у подножия окутанного серным дымом склона, и Алекс объясняет, что это друидский жертвенник.

«Ты хочешь меня убить?» Друиды приносили в жертву людей, если я что-то не путаю. Вырывали печень, сердце, глаза, а кровью окропляли корни священных деревьев... это будет покруче, чем все двадцать семь глав «Левита».

«О, нет,» – Алекс загадочно улыбается, лунный свет тускло блестит на стыдливо прячущемся в складках одежды лезвии ножа. «Мы избранные – ты и я. Мы избраны для настоящей друидской мистерии». Мне страшно, я хочу убежать, но не могу пошевелиться, не могу издать ни звука, словно чьи-то липкие пальцы прижимают мой язык к небу. Де Темпль – как я сразу не догадался, что фамилия у него вовсе не французская – осторожно берет меня на руки и кладет на жертвенник. Остро сверкнув мне в глаза, нож падает на землю. «Любовь, Натан, это всегда мистерия». Ох! И пригрезится же такое!

Я ненадолго выныривал из горячего потока сновидений, чувствуя, как учащенно бьется сердце и пылают щеки. И не только от высокой температуры. Искал глазами Алекса, но его нигде не было. В комнату входили ребята, разговаривали. Вроде бы обращались ко мне, но их лица расплывались, а слова сливались в сплошной белый шум.

Потом приходил врач и тоже что-то говорил. Отрывисто, резко. Мне казалось, что он в чем-то меня обвиняет. Все меня в чем-то обвиняли. Нет, не меня, Алекса. Где он? Что с ним сделали?..

…– А теперь давай-ка потренируемся. Как ты сможешь меня на второй этаж доставлять. Рост у тебя, вроде, подходящий.

Наташа, одень ее в халат! Шапочку дай.

Лиза облачилась в хрустящий от крахмала белоснежный халат. Спрятала голову под шапочку для душа. Взяла под руки барыню, и они начали медленное восхождение вверх.

– Песню пой! «Ой, на горе два дубки!» Только не дотрагивайся до перилл! – скомандовала хозяйка.

Лиза ощутила на себе тяжесть женщины-шара. Грузная и неповоротливая барыня всей массой своего тучного тела навалилась на тощую Лизу. Спина девушки тут же взмокла.

Лиза, словно рыба, молча открывала рот. Песня застревала в горле. Бремя груза тянуло вниз, назад.

До конца лестницы было еще три ступени.

Лиза подняла ногу, но гладкий полиэтилен бахилы соскользнул с опоры, и она потеряла равновесие.

С грохотом и воплями вся эта дикая конструкция скатилась кубарем вниз.

Врачи констатировали перелом ноги у хозяйки. А у Лизы перелом руки. Лизу уволили, еще до принятия на работу. По профнепригодности…