За собственным криком он уже не различал другие звуки. Инъекция, кратковременное забытье, прерывистый сон – и опять напряжение опухших, воспаленных голосовых связок, переходящее в утробный, первобытный стон, также громко отражающийся внутри черепной коробки и приумножающий невыносимую боль. Слезящимися глазами он следил за секундной стрелкой, медленно отсчитывающей бесконечность, бесконечность страдания. Солнечный луч, проникший через щель между шторами, будто издеваясь, полоснул по сжавшимся в точку зрачкам. В комнату вошла тень. На ее лице, наверное, уже навсегда застыла маска милосердия, такая полуулыбка, полугримаса, плотно сжатые, растянутые губы и безнадежно бесцветные глаза. Волосы были спутаны и неопрятны. В руках она держала чашку с клюквенным морсом.

– Попей немного, – раздался хрустящий шепот.

В этих словах не было ничего, кроме усталости и привычки. Он разорвал спекшиеся губы и сделал глоток. Острие невидимого осинового кола пошло снизу вверх по телу, навстречу каплям горячего напитка. Он попытался дотронуться до ее руки, но не смог. Уже восемь месяцев, как она ушла с работы и проводила нестерпимо долгие дни на дороге из кухни в спальню и обратно...

Я хочу рассказать тебе о великом круговороте Жизни и дать тебе возможность увидеть собственное место в этом потоке. В этом я вижу свою задачу. Если ты поймёшь меня, такое видение даст тебе возможность самому себе ответить на все вопросы, которые ты считал главными для себя и вообще для любого думающего человека. Эти вопросы не давали тебе покоя с той поры, как ты обрёл способность задумываться о том, что такое окружающий мир, как и почему он возник и куда движется, кто ты сам, зачем ты в нём появился и куда идёшь.

Я хотел поведать вам о своей любви к маме. Все думал, как это сделать красиво, необычно, убедительно. И вот каюсь, не смог, растерялся. Мне кажется, нет таких слов, которыми можно было бы выразить это всеобъемлющее чувство, а если и есть, то все они пустые. Но так кажется только мне, потерявшему. У вас, у счастливых, у кого живы-здравствуют родители, слова должны найтись, пусть даже самые простые. Только не нужно жалеть их. Поэтому умоляю вас, если жива ваша мама, поспешите обнять ее, сказать ласковое слово, поцеловать, положить голову на ее колени, закрыть глаза и слушать, затаив свое, теплое, ровное, вселяющее покой и защиту ЕЕ ДЫХАНИЕ.

Не бойтесь, не стесняйтесь делать это каждый день, каждый час и минуту!

Если ее нет рядом, позвоните! Вот прямо сейчас достаньте мобильник или поднимите трубку и наберите номер:

«Мамочка, здравствуй! Что звоню? Сказать просто – будь, пожалуйста. Избалованной, капризной, красивой – будь. Ты – самая надежная моя пристань. Я люблю тебя, мама, люблю!»

Сегодня, сейчас…

Ибо потом наступит долгое, очень долгое, очень и очень долгое раскаяние, что не успел, побоялся, постеснялся обнять, поцеловать, прошептать:

Мамочка, мама…

В пятьдесят лет я осиротел, теперь мне шестьдесят один, и с каждым годом, с каждым днем все сильнее и сильнее я каюсь, что не успел. И все чаще, все настойчивее и явственнее тянет меня в тот светлый мир, куда ушла мама, чтобы встретить ее там, положить голову на ее колени и, закрыв глаза, замереть под защитой ее ровного дыхания. Поверьте, это и есть рай, независимо от того – на земле он или на небесах.

«Что такое литературный и, в частности, поэтический талант? Конечно, это духовное месторождение в человеке, не такое уж и самородное, а набранное жадной душой от ярких и плодоносных впечатлений в раздумьях, в общении с природой и людьми. Без этого не бывает и печати Божьей. Михаил Вишняков, мой земляк-сибиряк, – поэт богатого и открытого дара, притом, общительного, свойского, дружеского. Он с редкой любовью пишет о тайге, о человеке, о прошлом и настоящем – обо всем, что есть в мире родного. И стих его – говорливый, чистый, музыкальный – как таёжный ручей в заповедном месте. И когда читаешь его, полное впечатление, что это самосказанное, свободно льющееся слово, которое не приходится ни искать, ни гранить», – пишет о забайкальском кудеснике М. Е. Вишнякове писатель Валентин Григорьевич Распутин. Михаил Евсеевич родился 2 сентября 1945 года в селе Сухайтуй Шилкинского района Читинской области «на жатве»...

Чудная страна ты, Россия. Чего только не встретишь на твоих безбрежных просторах. Сильно побитый и давно не мытый гражданин решительно занимает центр вагона пригородной электрички «Москва – Петушки»:

– …Граждане, скрывать не буду. Я только из милиции. Мне надо до Богородска. Христом Богом прошу. На колени встану, – однако, не встает, видно, силы у него уже не те. – Помогите мне!..

Бедняга, вот уже месяц я его встречаю посреди этого скорбного и тяжелого пути. То ли Богородск переместился, то ли милиция останавливает его через каждый километр и бьет. Нам ли это понять, и как не помочь. Конечно, не устоял.

А вот тоненько заблеял мужик с мальцом и сундучком в руках со щелкой для денег: «Степь, да степь кругом…» На сундучке – сомнительная и сильно потертая надпись «175 замученных Чернобылем». В памяти всплыл апрель 1986 года и почти день в день рождение сына вместе с этим ядерным монстром. Вздохнул и не устоял.

Не успели глаза высохнуть от слез, как в вагон вбегает веселый грузин:

«Хатите, на пяти языках скажу «Купите лезвие "Lazer"». Замечательные лезвия, сам бреюсь. Видите, какой красивый». Посмотрел: и в самом деле, уж больно хорош. Не устоял, купил.

А вот по проходу, в грязном халате, отталкиваясь руками и волоча за собой совсем здоровые ноги,  ползет восточный человек. Очевидно беженец, то ли оттуда, то ли отсюда. Кто сейчас на это может ответить? Он настойчиво и вопрошающе протягивает свои грязные руки. Почему бы и не дать. Вон как человек мается. Попробуй-ка проползи так хотя бы пол-вагона. Не устоял, однако.

А вот отделение контролеров и «Омон» с автоматами наперевес оцепили вагон, сгоняя «зайцев» к центру, как для расстрела. Кажется, моя очередь...

...Неужели могли мы помыслить, что все заметят сошествие бога? Ведь это же только тупой попсовик может выдать такую идею. Бог сошел на землю и прославился; хоть ненароком распяли его, но всплакнули потом, и уверовали. Пошлость подобной картины еще не осознана нами.

У Цветаевой есть стихотворение столь высокого уровня, что дивлюсь я порой, как взяла такую высоту – при том что силы она немереной. Сомневаюсь, чтоб ей хватило интеллекта осознать свое свершение.

Лермонтистка по мироощущению, Цветаева всегда равнялась – пыталась равняться; считала, что равняется – на Пушкина. В этом произведении Пушкина нет. Автора охватывает мысль-ощущение: не лучше ли, не достойнее ли уйти незамеченным, непонятым. Задается вопросом об этом, и вдруг проникается убеждением: «Так: Лермонтовым по Кавказу / Прокрасться, не тревожа скал…». Все здесь внове у поэтессы: и появление Лермонтова, и интонация, без всегдашней ее экстатической взвинченности, без юродивой надсадности голоса, без всего того, в чем она несравненна – тем удивительней художественное совершенство этого сочинения, редкостное даже для Цветаевой. Голос опускается до шепота, ей несвойственного – будто дивится тому, что пишется. В некоем озарении, единожды в жизни, вплотную приблизилась к великой тайне, главной тайне Лермонтова.

Бог прокрался незаметно...