Валькины котлеты весело шкварчат в сковородке, разнося одуряющий аромат по всему её дому. Она улыбается мне своей фирменной детской улыбкой, которую я наблюдаю последние лет тридцать. С того самого момента, когда нас посадили с ней за одну школьную парту.

Я глотаю слюнки. И режу мои лиловые помидоры. Большие, мясистые. Всего 3 штуки. Это моя скромная гостевая лепта, выторгованная у селян, на Димеевском рынке.

Кромсаю я помидоры в тарелке. Тарелку я предварительно вымыла. Пошкрябала остатками металлической губки, разлагающейся тут же, в Валькиной раковине. Простерилизовала тарелку в кипятке. И всё это украдкой. Пока Валька возилась с котлетами.

Не дай бог заметит! И у нас снова начнётся конфликт.

– Маруська, возьми доску. На ней же удобнее. Кто же это салат на тарелке режет? – выросла за моей спиной Валька.

Эх! Заметила, всё же! Смотрит ревностно. Сверлит глазами. Как зануда-учителка на школяра, ляпающего орфографические ошибки в тетради. Куда только улыбочка подевалась!

Я не реагирую. Уж лучше снова ругань, чем бактерии в моём организме.

Но Валька настойчиво протягивает мне тёмный от времени и стёртый в середине кусок фанеры, на котором, если взять микроскоп, явно кишат колонии микробов и, может быть, даже брюшного тифа...

Обратная сторона таланта – это пагубные пристрастия и вредные привычки. И практически каждого писателя это затронуло.

О пагубном увлечении Михаила Булгакова (1891–1940 гг.) наркотическими препаратами известно каждому, кто хоть как-то знаком с личностью писателя и его творчеством. И он сам этого не скрывал. Булгаков часто упоминал о своём пристрастии в собственных произведениях. Например, в «Записках на манжетах», «Записках юного врача» и, конечно же, в «Морфии». Поразительный факт, но именно морфий окончательно открыл для него двери в писательский мир и перевернул врачебную страницу в его биографии.

Первый раз Булгаков попробовал наркотики в 1913 году, когда он ещё учился в Киевском университете на медика. Это был кокаин. Он принёс его домой и предложил своей молодой жене провести эксперимент. Его результатом стал так и недописанный рассказ «Зеленый змий». Его образ ещё долго преследовал Михаила Афанасьевича.

Но главным наркотиком его жизни стал морфий. Он открыл для Булгакова новые горизонты познания и восприятия действительности и был рядом с ним до самой смерти...

История тоже может быть облачена в литературную, художественную оболочку. Нужно быть фанатом своего дела, искренне любить то, о чём пишешь, для того, чтобы эта работа действительно имела художественную ценность. Подобные работы всегда удостаиваются должного внимания, вот и в 1902 году Нобелевскую премию в области литературы вручили немецкому историку, филологу и юристу Теодору Моммзену. Непосвящённый читатель сразу задастся вопросом: а как историческое исследование смогло позволить его автору получить настолько творческую награду, как «Нобелевку» по литературе?

Введение в работу Теодора Моммзена, за которую он и получил премию, «История Рима» в пяти томах, начинается со следующих слов (пер. А. Егорова): «На извилистых берегах Средиземного моря, которое и разделяет, и соединяет три части Старого Света, издревле жили народы разного происхождения, в историческом смысле представлявшие одно целое, так как они были в постоянных и близких отношениях между собою». Эти строки, как и вся работа, пронизаны глубокой лиричностью, художественностью и любовью. Говоря об авторской позиции в «Истории Рима» (а внимание на это обратить необходимо, ведь мы рассматриваем текст с художественной, а не исторической точки зрения), важно отметить желание Моммзена наиболее позитивно высказаться о Риме, не потеряв при этом историческую достоверность, к примеру:

«Италия, так же как Греция, – благодатная страна, с мягким, умеренным климатом, которая требует от человека постоянного труда для удобного существования, но щедро вознаграждает за труд. Береговая линия Италии развита значительно менее, чем в Греции, и рядом с материком нет усеянного островами моря, поэтому мореплавание не развилось здесь так, как в Греции. Зато Италия удобнее для земледелия и скотоводства и обширнее»...

…День прошёл бездарно. Раздражала суета сотрудников отдела, косые взгляды коллег. Они, конечно, в курсе моего фиаско. Возможно, кое-кто даже злорадствует.

Но почему Семёнов так поступил? Ведь мы знаем друг друга столько лет, и он всегда, по крайней мере, на словах, был доволен мной. Чем же взяла его Ильина? Своим тяжёлым взглядом и бесцветным голосом, которым только постановления суда зачитывать, и то исключительно о смертном приговоре?

А ведь всего лишь несколько часов назад кто-то желал мне встречать солнце предполагаемого успеха. Да, вожделенное светило скоро взойдёт, только радоваться ему буду не я.

Опять этот дурацкий слоган. Всё-таки человеческая память – штука безжалостная: вместо того чтобы пощадить своего хозяина, дразнит навсегда потерянными перспективами.

«Стоп, – осадил меня внутренний голос. – Ещё ничего не потеряно. И ты вполне успеешь превратить солнечный диск чужой победы в полный, сродни рекламному, ноль»...

...Попугая назвали Кеша. Димка сам назвал его так, родители разрешили выбрать имя новому питомцу. И говорить его Дмитрий сразу начал учить. Тётка сказала – для этого надо постоянно повторять какую-нибудь простенькую фразу. Весь вечер в квартире слышались попугайский возбуждённый свист и чвирканье и Димкино «Давай дружить!». Часа через три, когда у мамы почему-то разболелась голова, а папа закрылся в комнате – мальчик уже был твёрдо уверен: Кеша пытается повторить сказанное на разные лады предложение.

А ещё птиц оказался ручной. Совсем-совсем ручной. Когда кошку выгнали за дверь, а попугая выпустили из клетки – Кеша сразу «угнездился» на плече нового друга и по-приятельски стал копошиться клювом в Димкиной шевелюре, клевать шутливо за мочку уха и ворковать доверительно. Это вызвало очередную бурю восторга. Попугай выбрал его своим покровителем и товарищем! Сам приземлился на Димку! Теперь Дима будет его там всегда носить, как в фильме про пиратов. Настроение не испортило даже зелёное пятно, оставшееся на плече свитера после дружеского визита.

Место для клетки выбрали на холодильнике. Высоко – кошке не достать. И птице хорошо – сверху всё видно. И самого попугая видать всем, кто в кухню зайдёт. Диму с трудом уложили спать. Малыш был перевозбуждён. Радость от такого замечательного подарка не находила выхода; ещё несколько раз под видом утоления жажды он выбирался на кухню и говорил попугаю: «Давай дружить!» и «Давай дружить?». И так далее, до тех пор, пока от воды не надулся живот, и пока мама не пригрозила наказать впечатлительного юношу.

А утром Димка встал, конечно же, раньше всех и первым делом побежал здороваться с новым приятелем. Спустя несколько секунд после того, как мальчик зашёл на кухню, квартиру огласил пронзительный рыдающий крик. Подброшенные, как по тревоге, родители, прибежав на детский вопль, застали зловещую картину...

...Пройдёт время... и Арина станет взрослым человеком. Но кем она станет? Я вот думаю, все люди рождаются добрыми, и кто-то им остаётся, а кто-то уходит во зло... А почему? Никто не знает. И это не связано с воспитанием. Что общеизвестно... Ведь и в прекрасных семьях вырастают изощрённые подлецы, и из сиротских домов выходят благородные люди. Загадка... все дети ангелы, а потом...

Вот и Арина, наш милый ангел, добрейшей души человечек. Может заплакать, когда в сказках или в кино кто-то погибает. А потом?.. Неизвестно, что будет потом, но я думаю, Арина останется на пути добра... А что будет у неё впереди...

А это как у всех – пути два. Удачный и неудачный. Других нет. В первом случае люди говорят: «Жизнь удалась». И радуются ею и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят лет. А во втором – многие, поняв, что им ничего уже не светит, не живут, а доживают. Они сдаются на милость судьбе и уже не борются за жизнь свою, понимая, что всё бесполезно, и они не в силах что-то изменить. И даже по внешнему виду у них, якобы, всё нормально, и смотрятся они респектабельно, но сами они так не считают, и живут уже просто так, по привычке.

Есть и такие, которые, поняв, что жизнь не удалась, начинают катиться вниз, им уже всё равно, они поставили крест на своей жизни, они уже умерли... хотя ещё живы. Да у нас, у большинства в России, жизнь не удалась, и кто скажет, что это не так?.. Хотя некоторые и себя, и других обманывают, и говорят, что у них всё нормально...

...Эдгар постоял несколько минут, озираясь и мысленно взвешивая в ладонях забрызганное мёртвыми мошками окно, за которым мать качает на коленях сестрёнку, тёплый пар над чашкой янтарного чая и мокрую траву, колючее нутро кустарника, бегущую по пятам ночь. Его, как бабочку, влёк ласковый свет родного дома, но любопытство манило в темноту. Затем пригнулся и – едва ли не на четвереньках – последовал за приятелем. На этот раз ему удалось пройти дальше, чем в предыдущие. Выталкивающая сила появилась сразу – точно не в лес углублялся, а пытался протиснуться в бутылочное горлышко. Но сейчас она казалась мягче и не злой, а как бы вопросительной. Словно тот невидимый, кто ещё пару дней назад решительно преграждал дорогу, вдруг усомнился: а не впустить ли? – и теперь не столько сдерживает, сколько тычет Эдгару в грудь указательным пальцем, интересуясь: «Ты кто?»

«Я друг Франтишека», – ответил Эдгар, и сопротивление исчезло, сменившись мягкой печалью. Как будто над колыбелью задёрнули марлевый полог, и крошечный мирок затуманился, погрузился в покой и дрёму. Он уже не выталкивал, а терпеливо уговаривал, вполголоса жаловался, сонно грустил. Эдгар преодолел последние несколько метров и очутился перед домом «вдовушки».

Плоскокрыший бунгало тугими весенними плетями увил плющ. Золотилось сосновое крылечко. Над входом покачивался старомодный висячий фонарь. Тускло белела дверь с прибитой – рожками вниз – подковой. Зеркально сверкали низкие окошки с лаковыми подоконниками. Из дымохода в охряно-жёлтое небо, слегка тронутое вечерней зеленью, сочились струйки беловатого тепла. Аккуратный домик, можно бы сказать, весёлый, если бы не окутавшая его закатно-солнечные стёкла и гладкие стены аура – даже не суровости, а как будто очень большой беды.

Эдгар принюхался, затем осторожно приблизился и вытянул шею, стараясь за бликами разглядеть внутренность комнаты...

...Мальчик всё-таки был не полный кретин, и при всей своей безумной влюблённости многое видел и о многом догадывался, – серость выплёскивалась, просачивалась из всех Девочкиных щелей.

Но он истово верил, что любовь, его ЛЮБОВЬ – ого-го!, всё победит и всё преодолеет и всё сможет, всё построит и всё вырастит.

Он, бедняга любил за двоих!

Самое удивительное было то, что во всём его окружении, полном друзьями, одногруппниками, родственниками и знакомыми, не нашлось ни одного человека, который бы сказал ему правду о его серой Девочке.

Жалели они его, что ли, или всё равно было, но никто его не тронул за руку. Может, кто и хотел, но отступались, натыкаясь на его сияющие глаза и улыбку счастливого идиота.

Ведь все всё видели.

И абсолютную серость, и скудость ума и интеллекта, и манерность, и изуитское ханжество и завистливую безграничную жадность!

И полное отсутствие любви, и вообще умения любить кого-либо!

И единственную цель в жизни – брать, брать и брать!

И абсолютный холод разума, души и сердца!

Полный Север.

Арктика.

Когда после их «занятий» он удивлялся её холодности, вялости и даже фригидности, серая Девочка с гордостью выдавала очередной шедевр: «Да, я с Севера! Северинка – сердце с льдинкой!»

Ошибалась она только по поводу «льдинки».

Размерчик там был другой...

…пауза от молчания отличается тем, что, первое, как правило, – вопрос, а второе – ответ…