Архив публикаций за октябрь 2025

...Клоунов без дурацкого грима было не узнать. Но, что странно, их обоих действительно звали Рональдами. Флоренский, это который Михалыч, клоун-роялист, оказался невысоким худеньким парнем лет двадцати пяти, вчерашним студентом мехмата, которому однажды утром обрыдли и механика, и математика, и он решил скорректировать судьбу. Стать артистом. Начал с малого. С «Макдоналдса». Там он и познакомился с Рональдом Наумовичем Фаунасом, отставным майором-ракетчиком. Пятидесятилетнему здоровяку наскучило сидеть на пенсии, а идти в ЧОПы, как обычно поступают другие бывшие вояки, он отчего-то не захотел. Тут на соседней улице Мак открывался, объявление о найме персонала в почтовый ящик бросили. Сходить, что ль? Устроиться на кухню, котлеты жарить? Нормальная тема для убеждённого холостяка: много мяса. Однако молоденькая кадровичка, услышав имя, в шутку, ясное дело, предложила поработать клоуном. А Наумыч иронии не просёк и охотно согласился...

...Однажды Прохорыч, местный житель, у которого я снимал комнату в рубленой избе, сказал мне:

– Иди-ка, паря, за мной!

Я отложил томик А. П. Чехова и, натянув дождевик и резиновые бахилы, отправился за стариком. Мы вышли за околицу, и тут, остановившись на берегу болотистого озерка, Прохорыч, кивая на зелёную водную гладь, по которой бегали многоножки, промямлил:

– Вот туточки, значит, всплывает со дна красное мясо, выползает на глину, колготится на ней, топчется, пишшит, а потом превращается в человеков, и они расходятся по всему белу свету...

– С чего ты взял? – поражённый этим странным рассказом, спросил я.

– Да мне сам Демьян Гаврилович Крамсаков про то баил!

– Какой ещё Крамсаков? Да ну тебя!

– Како-ой?! Эх, паря… Учитель тут у нас был знаменитый, фамилия ему Крамсаков, говорю же тебе! Очень он черёмуху любил. Бывало, у нас в школе начинаются экзамены, а тут как раз и черёмуха цветёт! Вот мы, ребятня, на лодку и – на острова… Там черёмухи тьма-тьмущая! Наломаем этаких громадных веников, в школу притащим. Поставим букет черёмуховый в трёхлитровую банку с водой, а банку – на стол Демьяну Гавриловичу. Он придёт экзамены принимать злющий-презлющий… А увидит букет, сядет за стол, руками черёмуху обнимет, к себе прижмёт и заснёт. Мы сидим тихо-претихо. Никто ни гу-гу. Прохрапит Крамсаков этак с час, а иногда и больше, проснётся совсем в другом настроении, всем нам тройки за экзамен проставит, и начнёт про это самое озерцо разъяснять! Вот как я тебе. Мол, там красное мясо, и выползает, и людьми расходится по свету... В обчем, озеро – не озеро, а лоно земли, рождающее человеческий род!

Утомившись слушать эту ахинею, я хотел прервать старика. Но в этот момент за камышами сильно плеснуло. Я так и замер с открытым ртом.

– Что это, Прохорыч?..

За зелёной стеной рогоза слышались сильные стремительно приближающиеся к нам шлепки по воде и фырканье.

– Прохорыч…

Жалко улыбнувшись, старик попятился и с неожиданной прытью бросился наутёк. Я попытался было последовать его примеру, но ноги прилипли к земле.

В просвете между камышей сверкнуло красным, и они, затрещав, раздвинулись...

...На берегу было тихо, безлюдно. Ерёмин прошёлся по песчаному пляжу, потом стал подниматься по склону, чтоб зайти в лес. И тут заметил притулившуюся возле ивового куста лодку. Небольшая плоскодонка вот-вот могла отправиться в свободное плавание: корма едва держалась на песке. Это было странно – местные своих лодок на берегу никогда не оставляли. Ерёмин постоял пару минут, оглядывая окрестности, но никого не заметил. Прислушался к себе: странно подействовал сердечный приступ – впервые за много лет он дышал полной грудью, от этого слегка рябило в глазах, в голове звонили неведомые колокольчики. Он подошёл к лодке, взглянул: сухое дно, два весла на уключинах, обитое войлоком сиденье будто приглашали к путешествию. Вспомнившиеся рассказы рыбаков об удивительно красивой липовой роще вниз по течению решили дело. Ещё раз оглядев пустынный берег, он шагнул в лодку, оттолкнулся и поплыл...

...В приёмной Лидии Львовны. Звонит телефон.

Ниночка (берёт трубку). Да, Танечка, знаешь, что я одна, видели директора?

Голос. Держись за что-нибудь, не падай. Веду репортаж с окна, выходящего на аллею двора, к которому прильнул весь неравнодушный коллектив. Рассматриваем Нюрку. Что делает настоящая любовь, в которую впадают дамы пенсионного возраста. Нюрка плавно дефилирует туда-сюда под окнами Олега Витальевича. Плывёт в мечтательной задумчивости, причём в четвёртый раз. И в романтической расплывчатости. Мне кажется, она всё ближе к психушке. Прибегай к нам, не пожалеешь. Зрелище! Умора!

Ниночка. Слушай, Танечка, а мне её жалко. Только она могла так трезво посоветовать, когда у меня завихлялся муж. Она была мудрой. Неужели можно так перемениться? Это страшно. Нет, я не хочу надсмехаться, но смешно лишь то, что она строит конкуренцию Лидии Львовне. Соперница. Вот бы ей рассказать! Представляю, как Витязев мучается, не зная, кого выбрать! Да, я согласна – от юмора не спастись. Нет, Тань, не пойду смотреть – мне стыдно. И никто ей ничего не скажет. Здесь нет у неё подруг.

Голос. Нет, это надо видеть!

Ниночка. Представляю себе.

Голос. Такое не представить. Я о выражении лица. Во, поплыла в нашу сторону! Царевна Лебедь!..

Автор: Дмитрий Аникин

...Пошляки говорят, что поэтам полезны катастрофы. Вот уж пошлость, которая пошла дальше ехать некуда. Революция и эмиграция ничего не дали Северянину, чувство и чувствительность были у него и до катастрофы, но лёгкость пера, лёгкость языка, ощущение игры – всё это безвозвратно ушло. Очарованье отцвело.

Посерьёзневший, погрузневший Северянин продолжил писать, уже не веря в свою лёгкость, но и не умея от неё отказаться. Балерина на костылях, ещё сохраняющая натренированную плавность движения. Жалкое зрелище – шкандыбала бы, как все.

Лучшие эмигрантские стихи Северянина – это те, которые могли написать и другие поэты. Общие места русской ностальгии.

Если придётся будущему геральдику создавать герб рода Северяниных, то не знаю, что он нарисует, какой знак на каком поле, но девиз очевиден: «Здесь кого-то побили!». При всём блеске успеха Северянин всегда оставался прекрасным неудачником...

Жизнь супругов-пенсионеров подобна однообразному тиканью настенных часов: тик-так, тик-так. Только прогноз погоды, пейзаж и градусник за окном напоминают им о постоянной смене дня и ночи, лета и зимы. Раньше вся их жизнь была: студенты, коллеги, друзья, семья. Теперь методички и учебные планы заброшены, коллеги постарели, друзья растерялись. Дети – взрослые. Ещё недавно внуки радовали, но и они выросли, собой заняты. Давние мечты о будущем забыты, остались лишь воспоминания о прошлом.

Звонок из Москвы напомнил Николаю Петровичу о старшей дочери Светлане от первого брака:

– Папа, я скоро приеду. С внуком. У сестры остановимся и вас обязательно проведаем. Ты помнишь Кирилла?

Познакомься, читатель. Наш главный герой не скор, но ногами не шаркает. Фигура не молодецкая, но не сгорблен. Речь не ораторская, но не заикается. Лысоват, но умом бодр. Сколько правнуку лет, Николай Петрович точно не помнит. Ясно, если их разделяет три поколения, то Кириллу лет десять. Или больше?

Николай Петрович, вообще-то, правнука видел. Тогда к нему на дачу приехали и дочка Света, и внучка Ира с младенцем. Спокойный такой, ни разу не пикнул. Жена Татьяна хлопотала вокруг гостей, а Николай Петрович дачной работой занят был. Фотка на скамейке перед верандой с тех пор сохранилась с подписью «Три поколения потомков с уставшим на даче предком». А последнее фото, которое недавно прислала дочь, Николай Петрович прочитал для себя так: «Брошенный, никому не нужный подросток-инфант, прислонившийся к стене безымянного, без окон, строения. Убрать стену, он тут же упадёт. Что из него может вырасти?»...

...Когда ему стукнуло двадцать четыре, на следующий день придя с работы, он увидел на полу в избе ворох своей одежды: кальсоны, трусы, две тельняшки, несколько пар портянок, рубахи, брюки... Мать, стоя руки в боки, показала пальцем:

– Всё! Стирать больше не буду! А кормлю последнюю неделю. В пятницу посватаем, в субботу женишься! Хватит: старшего еле вытолкала, девка-школьщица на руках – да ты ещё, обалдуина! Отца-то нету на тебя, царствие ему небесное, наохобачивал бы по хребтине – в срок бы женился...

Опустим смешные препирания. Мать обратилась в соответствующие структуры (к свахам, почти как в Интернет) и узнала, в какой деревне и в каком дому девку отдадут немедленно. А в своей почти все девки – родня, хотя и далёкая. В пятничный вечер они приехали по адресу на лошади в санях (дело-то зимой было).

Войдя, мать сказала про у вас товар, у нас купец, и прочую чепуху. Фёдко, как мунамент, стоял рядом и выглядывал, где же спряталась невеста...

– Всё, Васька, я, кажись, околеваю, беги за фельдшерицей, – бабушкин голос был слаб и больше напоминал стон.

Васька сперва даже не разобрал, что там бабуля лопочет.

– Что? – говорит. – Не понял.

– За фельдшерицей беги, – немного громче повторила бабушка, приподнявшись с кушетки. – Околеваю я.

Ваську аж передёрнуло. Миллион мыслей ворвалось в его юную голову:

«Как это околевает? Как же без бабушки-то?» – думает.

Васька был совсем мальцом, лет шести от роду. Белобрысый паренёк без половины зубов во рту. Но дед всегда говорил, чтобы Васька не переживал, мол, обязательно новые вырастут. А Васька и не переживал.

– А что фельдшерице сказать? – надев стоптанные сандалии, спросил Васька.

– Что сказать? – бабушка задумалась. – Так и скажи, что бабушка околевает.

– А болит-то у тебя что? – не унимался заботливый внук.

– Да, кажется, всё болит. Иди уже, фельдшерица придёт, разберётся, что у меня болит, – бабушка начала нервничать, и её голос перешёл на хрип.

– Ладно, побежал я, ты только не околей без фельдшерицы-то. – Васька по деревне не ходил, всё бегом. Тем более бабушка заболела. До медпункта было километров пять, а может, и больше – он находился в соседней деревне. Ну, Васька и побежал...

...– Чанъань… – задумчиво повторила Валерия. – Так я и предполагала. Но продолжайте, Родион, я вас внимательно слушаю. Кто этот человек, чью жизнь вы наблюдаете или проживаете, вы хотя бы примерно можете сказать?

– Даже не примерно, а точно. Это тот, кто изобрёл порох. Молодой учёный, если учёными можно называть тогдашних алхимиков, целителей и прочих. А имя его э-э… Лиэй Тянь.

– Вот оно как? – брови Валерии удивлённо вскинулись. – Считается, что имя создателя пороха точно не известно. Есть, конечно, разные версии… Даже относительно страны и эпохи мнения историков расходятся.

– А я проживаю саму историю того, как он пришёл к своему изобретению. В общих чертах, конечно. Но очень любопытно, можно написать целую книгу… Но знаете, Валерия, в двух словах это всё не рассказать. Штука в том, что фильм не только об этом учёном. Там есть и другие действующие лица. Но это как бы главное… Пока главное...

...Включили компрессор. Забулькало – сначала неровно, с перебоями, потом выровнялось в монотонный ритм. Мария взяла пакет с рыбками и опустила в аквариум, чтобы выровнять температуру. Неоны сбились в кучу у самого верха пакета. Сомики лежали на дне, шевеля усами. Пошли на кухню, поставили воду для кофе. Ждали молча, глядя во двор, где на бельевых верёвках сохло соседское бельё – простыни надувались как паруса. Через пятнадцать минут вернулись в спальню. Мария развязала пакет и осторожно вылила рыбок вместе с водой. Неоны метнулись по углам. Сомики упали на дно и замерли между пластиковыми листьями.

– Красиво, – сказала Мария и улыбнулась.

Мигел обнял её за плечи. Постояли, глядя на аквариум. В мутной воде мелькали голубые искры.

Легли как обычно, в половине двенадцатого. Мигел выключил свет, и подсветка аквариума осталась единственным источником освещения. Неоны плавали у поверхности, их полоски мерцали в темноте.

Компрессор булькал. Равномерно, но с небольшими перебоями – бульк-бульк, пауза, бульк-бульк-бульк.

– Как будто кто-то горло полощет, – сказала Мария.

Мигел лежал на спине, сложив руки на груди.

– Через пару дней не будешь замечать. Как с поездами – сначала мешают, потом привыкаешь.

– Мы не у железной дороги живём.

– Я к примеру...