Глина для Божьих рук

* * *

Встретимся, встанем прямо.
Рядом: и дед, и внук...
Солнца восходит пламя.
Ближних и дальних круг
С нами.
На небе знамя
Тишью
Из зол и вьюг:
Ада одним и рая,
Местом для всех заслуг.
Был ли кто груб и славен,
Пусть разделён в одно
Будет:
Кто станет стаей,
Кто-то – самой роднёй...
Знал бы хоть кто устава:
«Как возлюбить нас» вдруг,
В Еву входя, в Адама,
В глину для Божьих рук.

068-0-052-052

В пути. Тамбовский регион.
К себе вниманьем обделён.
Мой, в повторенье, пуст резон:
«Полтинник» лет на пару тонн,
«Полтинник» лет на пару жён.

Спасибо

Без расшифровки,
Не для тех, кто холост,
Кто не заряжен,
Кто зачах в вине,
Но не своей –
В вине познавших голод
И победивших мерзость на войне. Скажу тебе:
Приятна твоя повесть,
Пришедшая от сердца,
Не извне.
Пусть не растёт на месте, где есть совесть,
Тупой гордыни скопище идей.
Ни здесь, ни «там», ни в будущем, ни в прошлом
Пусть не даётся блуду тайный сев.
Ни на земле, ни в космосе, ни в горшем –
Как при тебе на радиоволне.
Что не играешь, не юлишь, как полоз,
Что зол и тих в натянутой струне.
Ещё за то, что твой сорвался голос,
Когда ты говорил мне о стране.

Привратница

Как же хорошо.
И как же грустно.
Осень, ты всё та же
И – не та.

В чём твоё щемящее искусство – Ничего
От жизни
Не менять?

Если хорошо
И сразу пусто
На душе,
То это как понять?

Осень,
Ты особенное чувство –
Чувство
Вдохновений и утрат.

Вечер твой,
Из самых странных вечер –
Дней ушедших
Внутренний набат.

Осень, ты привратница.
Не меньше.
У каких-то
Чуть открытых врат.

Стороны

Если день, то от бликов зёрна
Шевелит за окном листва –
На окраине дом высотный
И до неба кругом леса.

Вырастают и катят волны
В даль несметную к небесам.
Делом вечным в раздел повёрнут –
Дом имуществом выбран сам.

Если ночь, то внизу искринкой,
Неизменно и будто встарь,
На вершине оклада скрипки,
В клети веток горит фонарь.

Там, конечно, никто не ходит.
Взвесь целебную от дождя
Можешь пить. Этот дом – колодец,
Охраняет его звезда.

Только рядом, как будто ворот,
Рвут у дома, судьбу кляня:
Та – другая – глядит на город.
Даль за далью в огнях она.

Крест принёс

Лето кончилось. Разлука
Скоро-скоро будет тут.
Крестит он сначала внука,
Дочь потом и зятя вдруг.

Еле слышно шепчет что-то
И с усильем что-то рвёт.
Смотрит тихо и глубоко.
И, махнув рукой, идёт

В тихий дом, в слепую скуку,
В свой немой водоворот.

...Намахавшись, деду мальчик
Поутих и смотрит в «рот»
Телефона.
Ищет пальчик что-то там...

На поворот
Остановлена машина.
Тишина стеной растёт
Между всеми:

Было счастье,
Но сменил дорогу мот.
Только зеркало не прячет
Взгляда выцветший вопрос.

Тот решил: да, всё иначе
Будет – Крест ему принёс.

Озеро

Пошёл один, когда ещё увижу...
У увольняемых желанный перекур.
Авось не бросят счётом – каждый «рыжий»
От формы выцветшей, прожаренный до скул.

И твердь, и ветер, и восход «бетонный»,
И волны малые – отгадкой слова «сюр».
Здесь всё мертво, черно и монотонно,
Для женственно-печального – Зоркуль.

Не хочется ничуть в его глубины.
Не хочется увидеть свысока.
Я просто тронул, словно гидры спину –
Холодное, от водного броска.

Какое счастье, что мы не соседи.
Моя черней по родине тоска.
Но только: едем, едем, едем, едем
Подальше от афганского песка!

Под тентом сон. В объятьях сено сжато:
Не вещмешок, не спальник и не куль.
О чём-то смотрят сны свои ребята,
А там, над нами, озеро Зоркуль.

Лукавство

Птица и полоз, ветров разнос,
Радость нежданная, пыль и поросль...
Мало ли в чём он возник, возрос
Опыт лукавства – колосс и колос.

Неувядаем, нагляден, скрыт:
Пламя от пламени, сырь от серы,
Честность и копоть, довольство, стыд,
Всё что угодно, в изнанке веры.

Тень двухсторонняя, спрос, ответ,
Отзвук забытого, лень и хаос...
Мало ли, много ли правит лет
Племя лукавых, на мелочь зарясь?

Чуть посильнее и – застит свет,
Гонит: во тьму, в бессознанье, в голод...
«Не было душ вам и нынче нет» –
Тем заглушая глубинный ропот.

Как он: устроен, замешан, слит
С вылезшей на берег скользкой рыбой?
Был у неё или вечно спит
Между лукавством и светом выбор?

Мост

Ты прекрасна всегда, Москва.
У железных дорог причала
Я живу и гляжу в тебя,
В света круг, в суету кричалок.

Здесь полуночный мой досуг,
Освещённый ночным вокзалом,
Будто выпал из высших рук
И остался небесной манной.

Звук от лифта – недавний друг,
Редко-редко растает в недрах.
Но появится снова вдруг,
Не спугнув тишины на первом.

Там Москва и, конечно, грех:
Не идти, ни о чём не помня.
День далёко, и так у всех,
Кто столичной отраде ровня.

Ночь светла и людьми густа,
Заштрихована снегом талым.
Я иду на конец моста,
На судьбины своей начало.

Другое лето

У города коробка скоростей
Скрипит и стонет в утренней погоне,
Мечтая о пристанище коней,
Втрамбованных в цилиндры преисподней.

Моторы ждут, срываясь на скачок.
Нет места для «движухи» «на потребу».
Всё вылезло и склеилось в поток,
Ползущий, как смола, под жарким небом:

Вдохнуть прохладу содранных лесов,
Уснуть под шелест высохших букетов,
Вернуться и попасть под «колесо»...
Но только завтра, из «другого лета».

Старик

Он в тёплой, собранной ушанке –
Сутулый, маленький старик.
В глубоких складках куртки – лямки,
Рюкзак полупустой поник.

Не первой свежести одежда
С исподним тёплым, что под ней.
Кроссовки, слабая надежда –
Китайский пластик. Клей – не клей...

В глазах просветы рассуждений,
И тут же в них туман – укор.
Запомнил руки, их сцепление,
Их меж собою «разговор».

Кто он? Обманутый святоша,
Или преступник с малых лет?
На нём отметился век прошлый,
Да так, что тяжек этот след.

И кто же смог его морщины
Врубить так грубо, глубоко?
Он выжил в недрах той «машины».
Он просто не был слабаком.

Сойдя не там и бестолково,
В портрет вбиваю каждый штрих:
Да руки... Руки без наколок...
Куда же едешь ты, старик?

Каждый день

Каждый день я хожу мимо ветхих, заросших строений.
Сброд кустов и деревьев ввалился в нутро им – никак не учтён.
Как слаба и тонка наша вязь от знакомых ещё поколений.
Как печальна она – отзвеневшая тихим ручьём.

И войти бы неплохо: решившись, цепляя репейник,
Принагнувшись у двери, толкнув её здешним плечом.
Только знаю, кто встретит мои и чужие поверья –
Безнадёга-судьба, как слуга, при ненужном ничьём.

В перекрёстных лучах не увидеть печальней картины:
Пустота и напрасный, в отложенной мере, разбой.
Что-то цело ещё, что-то съедено пятнами гнили,
Бледным воплем обои с помятой дождями резьбой.

В зёве пыльном печи: темнота и железная арка,
Будто держат собой весь утраченный, преданный кров.
Сколько сил было вложено в дело тепла, и подарком
Различить можно будет запас не потраченных дров.

Ты: и мелочь, и спас, и сегодняшней жизни проруха –
Дом с заросшим двором, в окружении хищных дерев.
Ты, как скорбная мать, ждёшь сбежавшего сына-придурка,
Сохраняя себя и в неверии боли сгорев.

Пропал наш друг

Пропал наш друг.
Ушёл из дома сонным.
Теперь родные вспомнят впопыхах,
Что взгляд: мечтательный, свободный, невесомый
Его
К сознанию сует не пропускал,
Когда опять о мелочи просили –
Доставить пресловутый майонез.
И он исчез без куртки, без мобилы,
Почти «в чём мама...»
Навсегда исчез.
Мы поднимаем за него: где силы,
Вершащие над ним ужасный суд?
А как родные в трубке голосили,
Забыв недавнее – бывал свиреп и груб!
Вот так всегда – мы гения не видим
До злой поры, не выбравшись из сот...

И так мы: пили, пили, пили, пили,
Мечтая, что судьбина принесёт
К семье, и к нам – друзьям по лихолетью –
Его: здоровым, сильным, дорогим.
При куртке, при фингале, при мобиле.
И пусть нетрезвым, грубым пусть, живым.

И Новый год, в нас, видимо, влюблённый,
При торсе голом выставил для нас
Его на кухне
Зрящим в макароны,
В попытке изловить их
В пятый раз.

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в октябре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: