Страсть

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за октябрь 2025:

 

На чтение потребуется 14 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Тема – не секса, а того, что заменяло его в советской деревне лет шестьдесят-семьдесят назад. Ведь что-то же заменяло. Тогда, случалось, парней приходилось женить принудительно. Это актуально и сегодня, поэтому рассказ вполне современен. Однако некоторые слова будут даны курсивом, потому что были сказаны более полувека назад да ещё в деревне.

 

Его звали Фёдко. Труднопроизносимо для литературного нашего аканья. Маленького уменьшили до Фёдка, а потом не увеличили. Потому что он и потом жил, словно маленький: например, целый год приделывал цепь к переднему колесу велосипеда, чтобы получился вездеход. Да, в лужах он не буксовал, но как только выезжал и чуть поворачивал руль – цепь слетала. Фёдко не подозревал, что для подобных затей триста лет назад англичанин Роберт Гук изобрёл особый шарнир. Но он был бы громоздким для велика. Фёдко был, вероятно, первым из людей, грезившим полноприводным велосипедом: лишь более полувека спустя японцы приделали-таки к переднему колесу сложную цепную передачу, которая не слетала. А вот к девкам первопроходец Фёдко и после службы в армии относился странно индифферентно (красивое слово).

Когда ему стукнуло двадцать четыре, на следующий день придя с работы, он увидел на полу в избе ворох своей одежды: кальсоны, трусы, две тельняшки, несколько пар портянок, рубахи, брюки... Мать, стоя руки в боки, показала пальцем:

– Всё! Стирать больше не буду! А кормлю последнюю неделю. В пятницу посватаем, в субботу женишься! Хватит: старшего еле вытолкала, девка-школьщица на руках – да ты ещё, обалдуина! Отца-то нету на тебя, царствие ему небесное, наохобачивал бы по хребтине – в срок бы женился...

Опустим смешные препирания. Мать обратилась в соответствующие структуры (к свахам, почти как в Интернет) и узнала, в какой деревне и в каком дому девку отдадут немедленно. А в своей почти все девки – родня, хотя и далёкая. В пятничный вечер они приехали по адресу на лошади в санях (дело-то зимой было).

Войдя, мать сказала про у вас товар, у нас купец, и прочую чепуху. Фёдко, как мунамент, стоял рядом и выглядывал, где же спряталась невеста:

– А, из горницы выйдет... как в постановке.

Сватанье закончилось тем, что старшие сели за стол судить-рядить, а молодых выгнали в сени познакомиться ближе. Там было, конечно, темно, но Фёдко «духовными глазами» (читайте «Евгения Онегина») увидел, что телогрейка на девке расстёгнута, а грудь дышит. Он положил руку ей на грудь, протиснув под одежду. Девка не вздрогнула: была, видимо, проинструктирована о пределах.

Фёдко пощупал вторую: одинаковые. Другой рукой стал красться «под ризы» ниже, туда, но девка резко драбазнула по сей деснице:

– Туды не надо!

– Согласен... А ты целоваться умеешь?

– А кто меня научил? – тут же ответила невеста.

– Хм, и я не умею... Вот, это общее у нас. Можно жениться...

Дальше опустим. Очнёмся в субботу днём: с околицы было видно, как из Лукиной выехало две кошёвки (лёгкие санки). «Едут! Едут!» – бежала деревенская ребятня. Народ у Фёдкова дома оживился: сейчас привезут невесту «первой лошадью», а следом сундук с приданым и ворох с пуховой постелью. Все будут внимательно разглядывать невесту и не менее внимательно «глухой воз» (повозку с приданым). К свадьбе мы еще вернёмся, а сейчас – сразу к описанию брачной ночи, в которой события смешно и досадно выкатились из наезженной (для свадеб) колеи.

 

Брачное ложе организовали в избе напротив, у Маньки. И вот за полночь. Фёдко вышел из-за стола напоследок покурить, да, может, кто что подскажет: он абсолютно не знал, что и как ему надо будет вскоре делать. Нынче разбуди любого школяра, лучше двоечника, – и он проведёт полный инструктаж по этой узкой теме, а тогда... Если в деревне плохо с «учительницами» по этому «предмету» – парни долго и смешно остаются не в курсе. В этой деревне не было ни одной «учительницы», но на такую Фёдко наткнулся в соседней Косоплечиковой, когда искал, в каком дому сели за стол его тамошние друзья. Бабёнка завела его погреться к какой-то старухе. Залезли на печь. Старуха послушалась и выключила свет. Легли. Фёдко стянул одной рукой брюки к коленям – и тут же погряз почти весь в чём-то горячем, влажном... Первая мысль была, что он вылил в кормушку поросятам тёплое пойло и сам же ногой (и не только ногой) ступил туда, а корыто заходило ходуном! Сам Фёдко не успел активироваться, ибо с началом суматохи с полатей громко спрыгнул кот, а от печной трубы громыхнули на пол два кирпича. И мгновенно зажёгся свет:

– Ну, хватит, молодцы! Кота согнали, печь разворотили, айдате-ко от меня, а то за кумом схожу...

И Фёдко ничему не научился. Был нарушен «принцип активности» в обучении: не баба должна была пользовать Фёдка, а наоборот, он – бабу... И вот жених курит в своих сенях, до «экзамена» не больше часа. Его отводит в сторону Манька:

– Фёдко, ты уж это пробовал – ночью-то с бабой, а может, с девкой?

Фёдко покачал головой, и тогда Манька продолжила:

– Чё же делать-то? Некогда теперь уж тебя учить. Ты вот что, уж экой мужик, она разденется до без штанов, в рубахе, и ты разденься, рубаху ей задерёшь – и на неё ложись... Рукой найдёшь сам, куда и чем. Чё вам ночь-то делать? Мозольтесь да учитесь, получится, не вы первые...

Потом подошёл двоюродный дед Саваня, тоже с заботливым видом (но дед сей был изрядный свадебный шутник):

– Фёдко, о самом главном хочу сказать: как бы тебе на порченой не жениться! Бабы утром простынью начнут трясти – так они её и красными чернилами могут измарать, а не от девки... А, да вижу, сложно для тебя. В общем, под кроватью там я оставил мешок с овечьей шерстью – найди в нём целку и только потом ложись к невесте, иначе порченая окажется...

– А чё хоть это такое? Чё искать-то: какая она? Большая? Или... с копейку? Ничего себе задача!..

– Шерсть вывалишь перед кроватью, руками общупаешь и тут же найдёшь. Больше не имею права говорить. И сразу на кровать...

 

Манька завела их к себе, показала кровать, выключатель, дверной крючок и была такова. Невеста (звали её Мотя, Матрёна, вот времена!) пошевелила постель, машинально хлопнула по подушкам, сняла поясок и остановила взгляд на Фёдке. Тот деловито сделал что-то губами, повёл руками:

– Ты ложись, а мне надо ещё найти кое-что.

– Как я при свете-то?

– Да мы в понедельник, может, уж в баню вместе пойдём: в одёже там мыться будем?..

Оставшись в рубахе, Мотя залезла под одеяло. А Фёдко вытащил мешок, вывалил шерсть и стал спешно её перебирать.

– Ты чё там ищешь, Фёдо? Давай я помогу...

– Нельзя тебе, я сам должен найти её, проклятущую...

Ища, Фёдко назвал то, что ищет. Мотя озадачилась, потом присоединилась и тоже спрашивала, на что хоть «это» похоже. Краем уха они слышали о сём и теперь удивлялись, что на самом деле это вот как. Ничего не нашли, и Мотя сердито повела плечами:

– Не знаю, но я не порченая! Надо тебе – ищи, а я уж лягу...

Под окошком на улице дед Саваня и пара соглядатаев покряхтывали от смеха. Фёдко выключил свет, оба под одеялом. Не долго думая и чувствуя тепло от Моти, он взял её за одну грудь, помял слегка:

– Ты вроде в одной рубахе должна, без лифтика...

– Счас сниму.

Мотя села и, немного повозившись в темноте, опять легла:

– Сняла...

Фёдко был, конечно, чуть выпимши, поэтому действовал не то чтобы сумбурно, а скорее раскованно. Он залез рукой под рубаху у колен и направился «туда»:

– А ты почто в штанах, в этих дурацких трусах ваших? Давай-ко сымай!

– Это ещё для чего?!. Я так всегда сплю.

– А мы тут не спать легли. Сымай, говорю!..

– Нет! – Мотя больно хлестнула Фёдкову руку и даже выбросила её из-под одеяла.

– Н-но! Тпрру!.. Не взлягивай... Какие ты там разэтакие секреты спрятала?!.

Надо признать, что Фёдке конно-упряжная терминология была знакомее и ближе, нежели постельная с девкой. Он опять приложился ладонью к груди невесты и приговаривал, несколько уже устав:

– Заходи, заходи-и-и, – это он как бы «заводил» Мотю между оглобель. – Счас подбрюшник, вот, – Фёдко гладит Мотин живот, – чересседельник, – тут Фёдко протиснул руку под поясницу, а Мотя чуть приподняла спину. – Н-но! Поехали!

Фёдко взвалехнулся на Мотю – и тут же сбрякал на пол:

– Ты чё, вовсе необъезженная? Так я взнуздаю!.. А?

– Пока не распишемся в сельсовете – не пущу!

– А свадьба главнее, чем сельсовет!.. Что он значит, твой сельсовет? Он не церковь – не проклянёт, а значит и... это самое, не благословит, что ли...

Но этот аргумент был ничто по сравнению с наказом Мотиной матери: «Не пускай! Не вздумай дать, пока не распишетесь. Дашь – убью вот этой рукой! Было уж у людей: после свадьбы в кусты... Я тебя и с брюхом убью, не пожалею, если ослушаешься!..». Надо сказать, что то было время ментального перехода от святости венчаний и свадеб к святости светской регистрации брака. «Не дай вам бог жить в эпоху перемен!» – заклинал из глубины веков Конфуций. И вот Фёдку привелось именно это.

– Фёдо, а давай просто поспим, а?

– Охота мне просто спать! А мне, может, ндравится, как ты ерепенишься!.. Вот у меня одна такая же кобыла была...

– У тебя чё, уж было? А говорил, целоваться не умеешь...

– Во, а давай пока целоваться поучимся... Не баба и не девка! – Кобыла у меня была точь-в-точь ты: пока в оглобли заводишь – семь потов... Давай губы.

Они стали целоваться не то губами, не то носами. Фёдко опять полез «туда», несколько дрожа и начиная громко дышать. Мотя завертелась юлой, не даваясь в руки, крепко держась за свои штаны, титьки катались по пуховой перине, под юркой молодой задницей скрипела кровать... И Фёдко отвалился в сторону:

– «Пока не распишемся!» – передразнил он. – А деньги-то с полу чё ты тогда собирала?

– Деньги... Это можно разделить, а честь одна, не делится, а потеряется – уж не найдёшь и не соберёшь!

– Вот-вот, я в мешке-то и не нашёл ничего. А вдруг ты порченая? То-то и забаррикадировалась. Понятно... Хм, хм...

Фёдко встал, зажёг свет, закурил. Трусы топорщились, Мотя не отвернулась, смотрела блестящими глазами. Как сказал поэт в «Гавриилиаде», для неё «всё было ново, мудрено́»... А Фёдко, отвернувшись, щупал своё хозяйство, чувствуя в нём уже неприятную ломоту, почти боль...

– Ну, я запомню тебе эту ночь!.. Сельсовет!.. Грамотная!.. Ты хотя бы просто трусы сними, для приличья! Пока ты в трусах – не лягу! Вот пусть мать твоя идёт и раздевает тебя... Совсем дурака нашли?..

Фёдко выключил свет и сел на порог.

– Сняла, иди ложись.

Фёдко примостился к теплой, почти горячей Моте, один раз пощупал «там», больше не удалось. Сон объял их, спали голова к голове, но встали несколько разбитыми. Чёртов секс!

 

В воскресенье днём, когда то садились за стол, то выходили курить, плясали, валялись на полу (кое-кто, даже одна баба), все заметили, что жених какой-то не такой, немножко не прямой, на лице как зуб болит, невесту не милует, обмениваются репликами, как будто прожили уж лет семьдесят вместе. Утром чинно оттрясли простыню с большим красным пятном: это постаралась тёща с пьяной Манькой; случайным людям такое не доверяют. В три часа дня подошли парни сесть на полчаса за стол, во дворе пытали Фёдка: что да как. Фёдко вилял, но, видимо, прокололся, и к концу дня полдеревни знало, что на этой свадьбе все остаются девственниками: невеста, жених, а может, и гости...

Спать ушли опять к Маньке. Мотя расправила постель, поприхлопывала. Потом задёрнула занавески на окошках, глянула краем глаза на Фёдка, стала раздеваться. Фёдко сидел на середе́ (кухня, против устья русской печи), облокотился обеими руками на шесток и курил в трубу. Он видел, как на этот раз Мотя заблаговременно сняла лифчик, оставаясь без ничего, надела рубаху, поддернула штаны, полезла под одеяло. Немного погодя спросила:

– Ты ещё не ложишься?

– Опять маяться всю ночь?.. Угораздило же вот жениться! Как спокойно жил! Маяты захотелось!..

– Фёдо, так ты не майся, на что маяться-то? Выспимся спокойно, хорошо, а завтра, может, уж распишемся.

– Да чё ты городишь? Виданное ли дело: спать спокойно почти с голой бабой!.. С девкой... Нет, я уж лучше тогда на печи, один, как бобыль какой-нибудь... Не пойму, чё ты не даёшь-то? Какая там убыль будет? Председателю-то сельсовета какая разница?..

Помолчали, слушая тиканье ходиков. Фёдко уже устроился на лежанке печи:

– Вот, и подушки твоей мягкой не надо мне, на Манькиных говённых пимах в изголовье ещё не сыпа́л – так посплю... Спи там, царица!.. Посмотри, где твой мужик валяется!..

После этих слов в избе послышалось несколько шумных вздохов, а потом тихий вой: Мотя заревела. Пусть спокойно поревёт, а я пока расскажу, что значит «на говённых пимах в изголовье»: доярки бегали на ферму доить коров рано утром, потом в обед и ещё после ужина: три раза. Одна была подменной, обеспечивая другим выходной в какой-нибудь день при общем скользящем графике. Каторга!.. Прибегая домой, баба сбрасывала с пимов так называемые глубокие калоши, а облитые... чем только не облитые пимы клала на русскую печку к трубе, где горячо: сушиться. Если вы вздумали прилечь на лежанку печи погреться, то головой как раз уютно устроитесь на таких пимах, или можете постелить на них что-нибудь. В любом случае вам никуда не отвернуться от незабываемого согретого навозного аромата, как в Италии летом от лаванды... Фёдко послушал немножко рёв Моти и спросил:

– А ты-то чё вдруг захныкала? А, Мотька?

– Обидно... Полежи со мной!

– Ага! У меня и так всё болит, как гирю привязали между ног, так и тянет... А она – «полежи!» Вот ведь издеватели: вторую ночь мучают. Полежи! Да как у тебя язык повернулся...

– Шибко болит?

– А вот не знаю, как теперь детей мы сделаем. Шутница!

– Фёдо, иди ко мне: я, может, поглажу, чтоб не болело... Я ведь не бессердечная.

– Да ты хоть знаешь, чё гладить-то собралась? Вовсе измучишь. Лежи уж...

Вскоре опять послышался тихий нудный рёв: ы-ы-ы-ы... И Фёдко слез с печи:

– Так ты дай, да и всё! Чё маяться-то нам? Сама эвон уж страдаешь...

– Не могу-у-у-у-у... ы-ы-ы-ы... Фёдо-о-о-о-о...

Фёдко залез к Моте, повернулись лицом к лицу, горячо дышат.

– Где у тебя болит?

– Да не шибко и болит... Нет уж, не тронь меня, запутаемся вовсе... Потом, завтра узнаешь, где, когда давать будешь...

– Быстрей бы уж! – дрожащим голосом ответила Мотя.

– Ладно, Мотя, я теперь твой мужик, и говорю: подождём. Ишь, титьки-то! Вот ведь наказание вам!.. Всё, спим, утром рано вставать.

 

Утром, ещё до семи, Фёдко был уже на конном дворе. Кроме конюха не было никого. Фёдко ходил из угла в угол...

– А ты возьми жеребца, Ермака, на нём всё одно работать не будут, а я скажу бригадиру, – предложил конюх. – А мужики тебе только настроение испортят, начнут подъ**ывать. Эх, беда... Вся жизнь – беда. Я тоже когда-то женился... Давай гони!

– А ты откуда чё знаешь? Может, я и не тороплюсь никуда...

Конюх с сожалением и участием озирал Фёдка, покачивал головой:

– Вот ведь сам и не придумаешь такого! Ан подпёрло!.. Вон одёжа-сбруя Ермака, запрягай бегом...

Но куда было спешить? Ведь сельсовет-то не с семи утра, а с девяти. И Фёдко решил посидеть ещё с мужиками, пусть поспрашивают, поболтают, годное, может, что услышит... Но мы опустим эти пустые разговоры.

Застоявшийся жеребец мигом примчал его к дому. Предвкушение – о это предвкушение! – стало распалять Фёдка. В избу (к утру они пришли в свой дом) он вбежал как на пожар, через мгновение уже летел по двору обратно к саням, правой рукой тащил за шиворот Мотю в ещё не застёгнутом мужском полушубке. Бросил Мотю на солому, наваленную до верху в ящик саней, и сани понесли их в Косоплечикову, в сельсовет!

Едва стало светать, три подводы выехали по силос на взгорок между реками, там были силосные ямы. Возничие – парни, один женатый, двое холостых. Все уже были в курсе, что невеста Фёдку так и не дала и не даст до сельсовета, дивились такому обороту событий, жалели его.

– Гляньте: гонит! Фёдко эвон из деревни выехал на Ермаке, невеста в ящике... Как на проводах зимы, во весь опор! Смотрите, снег-то какой пылью за емя! В сельсовет!.. Ну, достанется бедной избе: задрожит, загудит... Теперь доберётся уж до девки!..

Светало. Позёмка взъерошивала снежные отроги, как будто укрывала теплым пуховым одеялом из приданого. Вот Фёдко уже подъехал домой, к воротам. Мотя бодро выскочила из ящика саней, с ног до головы в соломе, шалюшка сбилась в сторону, щёки раскраснелись, вся такая сексуальная. Фёдко привязал вожжи к передку саней, огрел жеребца матюгом и хлыстиком – тот заржал и галопом рванул на конный двор: конь дорогу знает. Молодые юркнули в ворота и закрыли их на скрипучий баут (задвижку). Звякнули запорными железками лёгкие двери сеней, глухо бухнули о косяки тяжёлые избяные двери. И там, предполагаю, началось! Наверно, начался секс... Да! Его же ещё не было у нас. Значит, просто подожглась и разгоралась, как умела, страсть. Опускаю всё описание: язык не поворачивается. Пора, самая пора портить невесту... и открывать новую страницу в жизни.

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в октябре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: