...Жизнь наладилась. И работа наладилась тоже. Феликс чувствовал, что укротил успех. Он свершал просто беспрецедентные чудеса. Интеллект искусственный, генерированный его интеллектом, стал уже материален. В его лаборатории под охраной и под замками доводился до совершенства не имевший аналогов в долгой истории безымянный продукт, научившийся гениальными стараниями Феликса воспринимать информацию и принимать решения, адаптироваться к окружению и развиваться. Мыслить. Это нечто само обучалось тому, что считало необходимым, само устанавливало приоритеты, не знало усталости, на всё реагировало мгновенно. Феликс предусмотрел вместо алгоритмического принципа сложную корреляцию действий электронного мозга, при которых устройство способно стало прямыми путями искать в своей памяти то, что востребовано в данный момент. Моделировалась психология человека. Ещё шаг – и доступны случатся эмоции, радость и боль. Только химии малость добавить… При одной информации выделять одни вещества, при другой – другие, и воздействуя ими на регистрирующие устройства, генерировать соответствующие реакции. Всё, как в жизни. До безобразия по-настоящему.

Казалось, что вот и достигнута та вершина, что виднелась на горизонте мечтаний. Может всё. Только руки приделать… И, главное, при таком совершенстве – ни капризов, ни эгоистических желаний...

Выйдя во двор, уставшая Анна Николаевна покликала дочку:

– Уля, вот бельё, иди-ка на реку полоскать, – велела она, поставив корзинку с пелёнками. – Да смотри, не дюже долго там.

Взяв корзинку, Уля вышла со двора. Мать задержала взгляд на удаляющемся силуэте. «Девка послушная и в работе безотказная, но не шустрая. Ох, трудно будет ей ворочать по хозяйству замужем, вохловата», – подумала Анна Николаевна, стоя посреди двора. Её размышления прервал средний сынишка, пятилетний Гришатка:

– Маманя, а маманя, опять заходится Ванятка, бабуня велела тебя позвать.

Мать кинулась в хату, к новорождённому, которым она неудачно разрешилась на днях. Мальчик шёл ножками, принимала бабка Степанида-повитуха, и в самый ответственный момент родовые схватки прекратились. Долго возилась повитуха, стимулируя родовую деятельность, и, только применив один рискованный метод, смогла вытащить младенца. Ребёнок тонко запищал и замолк.

– Нежилец, – отводя глаза, сообщила Степанида матери. Мальчонку по-скорому окрестили на дому, и он немного стал живее, хотя грудь почти не брал и били его приступы судорог.

Бедная мать исстрадалась около больного дитяти. Но как ни старалась помочь своему чаду, никакие народные средства не приносили младенцу облегчения...

Это как выход на улицу после ночи, проведённой за квестом. Воздух настоящий. А графика!..

Графика-то какая.

И звуки.

И первая паника от того, что сочетания предметов и действий – произвольны, а их комбинации – бесконечны. Можно, например, одеть на шею старую велосипедную покрышку, подойти вон к тому дядечке и спросить, что он думает об альбигойцах. И обязательно услышать ответ, и ждать развития событий, нового сюжета. Тогда мир кажется взвесью из бесконечных зародышей смыслов, микроорганизмов, вроде того светящегося зоопланктона, которым дышат океанские рыбы – каждый вдох меняет мир, каждое движение оставляет след. «Сто? Нее… Ну сто пятьдесят хотя бы». Он мне не нравится, этот водила. Инфузория чёртова. И пахнет у него газом, на газу машинка-то – возможно, на зеркале в салоне висела ведьма с лопатой и раскачивалась, возможно, я бы спросил, а почему лопата вместо метлы, и возможно, вспомнил бы, как в армии мы таскали картошку в мешках, в бункер таскали, на зиму – бежали с сырыми тяжёлыми мешками по извилистым переходам, между железных ящиков-клетей, в электрическом свете зарешеченных лампочек, а сверху, на ящиках, стояли деды и подгоняли нас черенками от лопат, вот почему. Неа, много, не поеду, и дверью хлоп (звуки, да).

Этого не будет.

Но слева тормозит и мигает новый – ещё полупрозрачный, нерассказанный, не проявленный до конца...

...В коридоре толпились сотрудники журнала. Несмотря на маленький рост, Мария Александровна шла впереди как ледокол. Миша семенил следом, стараясь не попасть под каблук.

– Главред у нас новый, – сказала Мария Александровна, на ходу поправляя «гульку» на макушке.

– А с прежним что? – напрягся Миша.

– Плохие показатели. Сняли. Нам бы сейчас самим усидеть.

– Вас поэтому собрали в выходной?

– У нас вообще выходных не будет, пока новый номер не сдадим. «Первый номер под моим началом! Удивите меня!»

– Неужели никто не смог?

– Он отметал все идеи, ругался. «Вот почему вас чуть не закрыли!» Потом я вспомнила наш разговор.

– Какой именно?

– Включённое наблюдение, Нелли Блай…

– Вы что, – перехватило дыхание у Миши, – предложили расследование под прикрытием?

– И ему наконец понравилось! Да вот зараза: никто не захотел браться!

– Как так? Это же такой шанс!

– Посмотри на них, – обвела она рукой коридор. – Все испугались. Так что я предложила тебя.

Миша остановился, заставив и Марию Александровну встать.

– Что такое? – обернулась она. – Разве не об этом ты мечтал? Сам говорил.

– Да, но студентам такое не доверяют. Тем более внештатникам.

– Посмотрим. Пошли...

...Я, Петюня, сижу и чувствую, как тепло ласкает мои куси, а ветерок, хоть и дикий, но уже не такой злой, шевелит мои одёжки. Они, эти лохмотья, давно стали моей второй кожей, а может, и первой – кто знает, что было до той машинки, которая меня сбила. Теперь я не помню, но это и не важно. Важно, что я здесь, на этом крыльце, и меня знают все: и старуха Натаха, и батюшка-поп, и даже ворона, которая иногда поклёвывает меня, словно проверяет, не сгнил ли я окончательно.

Зазвонили колокола, и народик стал струиться сквозь паперть прямо к батюшке-попу на Троицу. Он сегодня будет для них петь. Какой же красивый наш батюшка-поп. Иногда кто-то останавливается, гладит меня по голове, шепчет: «Бог тебя храни, Петюня». А я киваю, потому что знаю – он меня хранит. Ведь если бы не он, я бы давно рассыпался в прах, как этот асфальт.

Подаяния растут. «Смотри, Петюня, сколько тебе накидали», – говорит старуха Натаха Ступина, прозванная кикиморой за её нос. Я знаю, что сегодня мне дадут конфетку, но я радуюсь не этому, а своей чудесной жизни, солнышку-молнышку да тому, что я живу на этом чудесном свете, что создал Боженька всего за десять дней.

Вот опять ворона. Она клюёт что-то у моих ног, а потом смотрит на меня своими чёрными точками. Я думаю, она тоже блаженная, только с перьями. Мы с ней понимаем друг друга без слов. Она – моя единственная подруга, кроме, конечно, Боженьки...

• ИУЛИАН – Орнитолог. Человек, пытающийся измерить бесконечность неба с помощью штангенциркуля. Его пальцы пахнут железом и сухой хвоей.

• ВОРОНА – Существо из обсидиана и древнего молчания. Она видела падение империй и рождение звёзд.

Сцена первая: геометрия плена

Сумерки на краю утёса. Ветер завывает, как заброшенный орган. Иулиан держит в руках птицу. Её глаза – две чёрные дыры, в которых тонет свет.

ИУЛИАН (дрожащими руками поднося серебряное кольцо): Ты – объект номер восемьсот четыре. Твоя траектория будет записана в гроссбух. Я дам тебе число, чтобы ты не была пустотой. Я надену на твою лапу это стальное кольцо, этот малый горизонт, чтобы знать, где ты умрёшь. Искусство познания – это искусство присвоения. Теперь ты принадлежишь не небу, а моей статистике.

Он сжимает щипцы. Сухой щелчок металла звучит в тишине как выстрел.

ИУЛИАН: Готово. Лети. Ты окольцована. Ты – часть моей системы координат.

Сцена вторая: слово из бездны

Ворона не взлетает. Она медленно поворачивает голову и смотрит прямо в зрачки Иулиана. Холодный лунный свет отражается в её металлическом кольце...

Почти семьдесят лет назад во Вьетнаме Зинаиду Кириенко назвали Зина Хонг – Зина Роза. В сентябре 2026 года эта история неожиданно получила продолжение: прибывшая в Москву вместе с генеральным секретарём ЦК Компартии Вьетнама То Ламом его супруга Нго Фыонг Ли встретилась с семьёй актрисы. Её мать, знаменитая вьетнамская актриса Нгок Лан, дружила с Кириенко больше шестидесяти лет.

Поводом для новой встречи стал государственный визит То Лама, удостоенного Международной премии мира имени Л. Н. Толстого. Для журнала «Новая Литература» сыновья Зинаиды Кириенко Тимур и Максим Тарасевские и её внучка Александра вспоминают актрису дома, на съёмках, в поездках – и ту вьетнамскую историю, которая пережила десятилетия и связала уже следующее поколение двух семей...

Конец мая 1980 года. Мировые медиа разрываются от новостей, а Владимир Высоцкий за полтора месяца до своего ухода пишет один из самых плотных и ироничных текстов – «Жан, Жак, Гийом, Густав…». В нескольких строфах стихотворения уместилась вся новостная повестка той весны: визит папы римского во Францию, американская операция по освобождению заложников в Иране, война в Афганистане, отношения Ватикана с Израилем. Обывателю того времени всё это объяснять не требовалось. Стихотворение было написано на пике событий, но песню на этот текст поэт записать не успел – впервые его опубликовали уже после смерти Владимира Высоцкого, в 1988 году...

Автор: Анна Круглова