...Неожиданно, зайдя вечером в бар своего отеля выпить очень дорогую из-за мусульманских запретов рюмку водки, Иван увидел за столиком знакомую пару. Они наконец представились: Жан-Батист (Вот что значило JB! Да, ему бы пошли мольеровские кружева на панталонах!) и Мими (Чахоточная белошвейка из «Богемы»!). JB был сильно пьян, и Мими скучала. Увидев Ивана, она радостно улыбнулась ему, но когда JB налил виски и Ивану, она ушла в номер смотреть телевизор. Ситуация перестала быть для Ивана интересной, и он уже совсем собирался бросить скучного пьяного мещанина Жана-Батиста, как тот заговорил о дауншифтинге. С присущей, казалось, только русским безграничной искренностью и горечью JB признался, что не знает, зачем живёт, что работа в банке надоела, что с Мими они не любят друг друга, и что он хочет уехать куда-нибудь на край земли монахом или волонтёром. JB стал ему симпатичен, они ещё выпили...

...Комната похожа на супрематическую келью. Из мебели – только аскетичный деревянный стол и один стул. На стене висит пустой подрамник (аллюзия на Малевича). Одинокая лампочка без плафона качается под потолком, как маятник.

Максим (18 лет) – бледный юноша с глазами Человека дождя. В его лице – пугающая чистота и отрешённость гения.

На столе лежит раскрытый томик «Преступления и наказания» Достоевского. Максим медленно, с благоговением закрывает книгу. Звук захлопнувшейся обложки отдаётся тяжёлым эхом, словно упал топор.

Максим берёт чистый лист бумаги и перьевую ручку. Чернила фиолетовые, как кровь в полумраке.

Максим пишет крупно, выводя каждую букву:

«Я убил человека».

Он смотрит на надпись. Это не признание в преступлении. Это аннигиляция старого, банального «я» ради рождения Свободного Субъекта...

...Днём я была официанткой, а ночью становилась невидимкой. Так тянулись недели. Меня всё устраивало, и я даже накопила на новую квартиру. Бобби платил немного, но мне платили истории. Каждая из них оставляла хорошие деньги.

Мой отец успел научить меня, что деньги в жизни не главное. Как бы не так. Отец довольствовался квартиркой на окраине города, фасолью на ужин и тихими вечерами перед телевизором. Он не думал о призвании, о месте в мире, о том, чтобы стать великим и оставить след в жизнях людей. В нём не было искры, и, видимо, виной тому – мама. Не её поступки и не её любовь – что жаль, ведь мне было бы проще винить её, – а сама она как человек.

Я верю, что каждому человеку принадлежит роль в этом мире. И задача людей – найти свою роль. Может быть, моя роль в этом грязном и полном боли мире – слушать. Я не напишу свою грандиозную историю, как не написал и мой отец, но, возможно, стану частью чьей-то более великой истории...

...«Отец, закурить не найдётся?» – В инвалидной коляске сидел безногий парень в тельняшке. Серые грустные глаза, впалые небритые щёки и грязная куртка создавали тяжёлое впечатление от облика инвалида. Рядом с коляской сидел худой пёс породы немецкая овчарка и преданно смотрел на хозяина.

«Не курю, сынок, бросил сразу после войны», – ответил Петрович с хрипотцой в голосе. Вид афганца его сильно взволновал.

«Да, батя, война, говоришь. Вы-то победили, не то что мы. Воюем за чужие идеи. Только в цинковых гробах возвращаемся да на костылях!.. Зачем, скажи, и кому это надо?» – грязно выругавшись спросил безногий парень. Петрович несколько растерялся от прямого вопроса. Он нервно сжимал клетку с голубями, не зная, что ответить парню. Повисла пауза. «Честно тебе скажу, сынок, врать не буду, не знаю я ответа на твой вопрос. Когда мы били фашистов, мы твёрдо верили, что освобождаем свою землю от врага, который пришёл грабить и убивать. Горько мне видеть тебя безногим и в таком виде в прохожем месте. Чем помочь тебе, солдат?» – спросил Петрович.

«Мой вид всем неприятен, я как бельмо сижу тут на виду у всего народа. И знаешь, старик, почему я здесь сижу? Да чтобы видели люди, что сделали с нами наши начальники, сидящие в своих богатых и тёплых кабинетах. Наша власть, которая ей всласть, послала нас, молодых и здоровых парней, на эту бойню чужую землю освободить. Не нужно мне от тебя ничего, ветеран, я думал, может, ты мне ответишь на мои вопросы. Но ты как все, только жалеете меня, а мне не нужно жалости, мне правда нужна, слышишь, отец, правда!» – Он круто развернулся своей коляской и, быстро перебирая руками колёса, поехал прочь. Его пёс бежал рядом, виляя своим облезлым хвостом.

Петрович смотрел им вслед, и сердце его защемило в груди. Старый солдат не знал, чем помочь молодому воину, у него тоже в душе были вопросы без ответов на них...

Билет оказался в руках у Надежды, когда она вытирала пыль с полочки в коридоре. Полочку эту прибили для ключей, но в итоге там оказывалось всё, помимо них. В этот раз Надежда убрала оттуда монет примерно на пятьдесят рублей, чашку, свою помаду, Стёпины блокнот и линейку – и тот самый лотерейный билет, который выглядывал между распечатанных счетов. Счета, монеты, чашку и помаду Надежда водворила на законные места, а лотерейку сунула в карман – просто не знала, куда её ещё девать.

Наконец, когда уборка была закончена, а чайник поставлен на огонь, Надежда села, сунула руку в карман халата и вытащила билет. Рядом, на краю кухонного стола, лежали газеты. И Надежда как-то машинально, скорее от скуки, решила проверить билет. Так во время уроков нерадивые школьники – в том числе Стёпа, она была уверена, – строят из карандашей «избушки» или малюют на обрывках бумаги узоры из квадратиков и ромбиков.

Билет оказался выигрышный. Конечно, сумма была не миллион и даже не полмиллиона. Однако сто тысяч... Это были три её зарплаты, включая премии...

...Он громадный. Он величиной с дом. Весь шершавый, облезлый, облеплен ракушками. И когда набегает и сходит волна, он тяжело, с протяжным утробным стоном и скрежетом кренится набок, показывая обросшее тёмными водорослями дно и чёрную, тоже обросшую чудовищную цепь, которая его держит, уходящую на дно цепь, и когда вода с грохотом и чавканьем устремляется назад, в чёрный водоворот, он, снова выпрямляясь, издаёт долгий, отдающийся во всех его железных сцеплениях вой, рык Харибды.

Тогда я из последних сил, рывками, пытаюсь доплыть, достать, ухватиться за толстый, скользкий от водорослей поручень, за скобу, идущую вдоль его борта, хватаюсь и пытаюсь удержаться – но набегает следующий вал, я вижу громадные вросшие в железо заклёпки и обнажившуюся чёрную цепь, и тут чувствую, что меня тянет вниз, и скоба скользкая, и не удержать, и меня всего затягивает, впёред ногами, неудержимо вниз, вниз, вниз…

...Я больше не увижу их: её, ещё такую маленькую, и вторую «её» – которая стала для меня всем. Я смотрю на серую стену перед собой, пол, дверь в палату и окно. В окне – ветка какого-то дерева, корявая, уже, наверное, старая, как и всё дерево, старая и безжизненная – как я. Перевожу взгляд налево – капельница, вливает в меня по капле «жизненный сок»... Интересно, это старое дерево всё ещё питается соками земли, или ему уже всё равно, доживает свой век, равнодушно возвышаясь над землёй, вяло впитывая влагу?..

Оставлять за собой – трудно, дереву легче – оно само по себе, не на кого оглянуться. Я тоже был как дерево, сам по себе – раньше, до «них». Только по сторонам смотрел, иногда – наверх, если отвечал на свои вопросы – правильно ли живу. Когда они появились, сначала одна, потом вторая, это было так, будто они были всегда – ветками на мне...

...Аудиенция состоялась 31 декабря 1807 года. Эта встреча описана Дуровой особенно ярко, с большой проникновенностью:

«Я слышал, ‒ сказал государь, ‒ что вы не мужчина. Правда ли это?». (При этом Александр держал Надежду Дурову за руку). «Я не вдруг собралась с духом сказать: "Да, ваше величество, правда"… Подняв глаза на него и сказывая свой ответ, я увидела, что государь краснеет; вмиг покраснела я сама… Расспросив подробно обо всём, что было причиною вступления моего в службу, государь много хвалил мою неустрашимость, говорил: что это первый пример в России (выделено мною – В. П.); что все мои начальники отозвались обо мне с великими похвалами». Далее последовала душераздирающая сцена.

Александр сказал, что хвалит её, всячески её одобряет, что она будет награждена и… о, боже, отправлена домой к отцу.

«…я вскрикнула от ужаса и в ту же минуту упала к ногам государя: "Не отсылайте меня домой, ваше величество! – говорила я голосом отчаяния, – не отсылайте! я умру там! непременно умру! Не заставьте меня сожалеть, что не нашлось ни одной пули для меня в эту кампанию! Не отнимайте у меня жизни, государь! я добровольно хотела ею пожертвовать для вас!.." Говоря это, я обнимала колени государевы и плакала. Государь был тронут; он поднял меня и спросил изменившимся голосом: "Чего же вы хотите?" – "Быть воином! носить мундир, оружие! Это единственная награда, которую вы можете дать мне, государь!"».

Можно представить затруднение Александра. Одно дело обнаружить в рядах армии женщину, незаконно в армию поступившую, мягко пожурить её, поблагодарить за службу и отослать восвояси, и совсем другое – узаконить незаконность, порушить вековые правила и установления...

...В тот вечер на столе у него лежат две книги. Первая вполне приличная, но не редкая: сборник начала двадцатых. Вторая – довоенное издание с инскриптом человеку, чьи собственные книги давно забыты, зато автографы почему-то ценятся.

Я смотрю, хвалю сохранность, спрашиваю о провенансе и уже собираюсь перейти к обычному разговору о болезнях, ценах и падении вкуса, когда Лев Аркадьич открывает верхний ящик письменного стола.

Достаёт он оттуда, кажется, лупу. Или карандаш. Не помню. Зато я прекрасно вижу маленькую серую книжку, лежащую в глубине ящика рядом с очками в потёртом футляре, таблетками и старым ножом для разрезания страниц.

– Что это у вас?

Лев Аркадьич задвигает ящик. Чуть поспешнее, чем следовало бы.

– Ничего особенного.

– Тогда покажите.

Он медлит.

– Не стоит.

– Почему?

– Потому что вы захотите её купить.

– Уже хочу.

Он смотрит на меня устало, почти сердито.

– Андрей Михайлыч, не всё продаётся.

– Это вы мне рассказываете? Но покажите хотя бы.

Он смотрит на меня долго, пожалуй, слишком долго.

– Покажу, – говорит он наконец. – Но при одном условии. Обещайте, что не станете пролистывать её до конца...

...На следующее утро море неспокойно. Илайя хочет спуститься на пляж, но дед удерживает его, и они остаются на набережной, за бетонным ограждением. Море штурмует берег, швыряет на каменный парапет пену, грохочет. Море уже не синее. У него есть имя…

– Пэ-этэр-оол, – говорит Илайя.

– Что ты говоришь, мальчик?

Илайя повторяет медленно и чётко, но имя всё равно выходит искажённым, не таким, как звучит внутри. Илайя сжимает кулаки. Не плавники. Они плохо слушаются его. Он сжимает их изо всех сил. Нет. Это слабые, непослушные руки. И глупый, неумелый язык во рту.

– Мальчик говорит по-гречески?

Кто-то из больших людей обращается к деду. Илайя не любит, когда о нём говорят. И дед не любит.

– У мальчика…

– Я понимаю. Мне кажется, он говорит по-гречески: «Πετρόλ». Такого цвета сейчас море. Сине-зелёное. Идёт шторм.

Илайя слышит правильное имя и оборачивается. Дед говорит с другим стариком. Настоящим стариком. Старым даже для деда. Морщинистым и тёмно-коричневым, как дерево. Как старые лодки на песке.

– Т-ии-кии-иа, – произносит непослушное, неумелое горло Илайи. Он редко сам начинает разговор. Но этот старик знает правильные имена.

Человек-старая-лодка кивает. Медленно проводит рукой по редким седым волосам.

– Трёхволновье. Старое слово. «Τρικυμία». Мальчик прав. Это ещё не шторм. Но шторм уже близко...