...Вот и главная героиня «Хранительницы» – девочка-подросток, попавшая в немыслимые обстоятельства выживания в фашистском лагере смерти. Жизнь на волосок от гибели делает из обычной домашней девочки стойкую и мудрую хранительницу книг, берегущую то немногое, что удалость пронести в концлагерь и что помогает людям оставаться людьми. Фашистам не нужны были читающие узники, и за хранение книг они могли отправить в газовую камеру. «Книги чрезвычайно опасны – они заставляют думать», – эти слова автора романа отражают суть фашистской идеологии. Думающие люди способны к сопротивлению, а за малейшую попытку сопротивления в лагере ждала смерть. Чтение книг и организация тайной школы для еврейских детей – это было актом сопротивления измождённых и голодных узников. Книги стали способом спасения, ведь они помогали хотя бы временно забыться. Они переносили людей в другие миры, поднимали силу духа и дарили надежду на спасение. Благодаря книгам юной Дите удалось пройти через ужасы Освенцима и Берген-Бельзена – и выжить. Ежедневно рискуя жизнью, она хранила в лагерном бараке восемь потрёпанных книг, бережно ухаживала за ними, подклеивала переплёты и разгибала страницы. Дита верила в важность своей миссии: пока внутри книг есть порядок, а в людях живёт память – существует надежда...

Привет! Меня зовут Вера. Очень долго не решалась написать о себе. Но, кажется, настало время поделиться, потому что пришло понимание: моя удивительная история длиною, как совсем недавно выяснилось, в две жизни может изменить судьбы многих людей. А если быть точнее – любого, у кого появится такое желание!

Надеюсь, что мой пример поможет многим открыть глаза и сделать шаг в другую жизнь. Буду очень рада, если эта история вам отзовётся, вы задумаетесь и попытаетесь что-то изменить в своей жизни или жизни других.

Итак, я родилась в маленькой деревушке в 100 км от областного центра, в простой, как мне тогда казалось, семье. Да и многим, может быть, поначалу так покажется. Родители мои – деревенские люди, оба из многодетных семей. В семье мамы было шестеро детей, в семье папы – восемь. Я была вторым их ребёнком...

...Обычный день в одном из посёлков Белоруссии делит жизнь на до и после. Делит людей на соратников и предателей. События развиваются стремительно. Только что люди слушали сообщение и не верили в то, что война докатится до их дома, а уже немцы гонят по улице пленных красноармейцев и сгоняют в эту колонну местных жителей. И в начальной песне, задающей настроение всему фильму, поэт Высоцкий говорит о том, что «нужнее всего сейчас ненависть».

Люди принимают ситуацию и делятся на тех, кто начинает сотрудничать с немцами и тех, кто оказывает им сопротивление. Кто-то уходит в партизаны, в лес, а кто-то остаётся под крышей своего дома, но ведёт опасную ежедневную борьбу с врагом. Снаружи – будни и ужасы оккупации, но жизнь как будто продолжается. Внутри – подполье и вера в победу над врагом. Люди живут под одной крышей и одновременно ведут скрытую борьбу. Любое движение – риск. Любое слово – опасность.

В фильме несколько раз режиссёр показывает мужчин, играющих в карты. Возможно, что именно к этой сцене была написана песня «У нас вчера с позавчера…» про карточную игру, в которую врываются непрошенные гости-игроки и устанавливают свои правила. Карточная игра как модель ситуации, где всё уже началось, но правила – чужие. Где ты внутри процесса, но не управляешь им.

«У нас вчера с позавчера…» – это песня не про карты. Это песня про момент, когда твой мир уже рухнул, а ты ещё не понял, что это тебе объявлена война...

Автор: Анна Круглова

Наш собеседник, победитель Конкурса проектов игровых короткометражных фильмов Фонда поддержки регионального кинематографа, рассказывает о своём участии в проекте, который ФПРК осуществила в партнёрстве со свердловской кинокомпанией Red Pepper Film. Фильм Михаила Калинина «Автостопом до мечты» завершён и готовится к выходу на экран...

Беседу ведёт Вера Круглова

Джулиус осторожно снял руку Маргариты со своей груди, скользнул взглядом по её тонким бёдрам и тихо встал с кровати.

Он открыл жалюзи. За окном огромный светящийся тоннель рассекал здания и деревья. Издалека тянулся глухой турбинный гул.

Джулиус почувствовал, как немеет тело. Он сделал шаг назад.

– Маргарита… – прошептал он...

...Объяснить свои чувства Сашка не мог, но чем чаще в эмигрантской среде обсуждали Гитлера, тем становились сильнее его опасения. Накануне самой войны Сашку Болдырева наконец будто током прошибло. Он наконец понял, отчего так волнует его этот Гитлер. Он понял вдруг, что единственное, что осталось в этом мире у него своего, что соединяет его с давно погибшей семьёй – его дом, родное его гнездо. Место, где он родился и счастливо рос, пока враг силой не вырвал его оттуда. Так запросто и внезапно пришла ему в голову эта мысль! Вот что давно беспокоит его! Вот в чём причина его глубокой тоски, от которой мерещатся ему то отец, то иногда мать, то ещё кто-нибудь из семьи. Так крепко он был привязан к ним, что связь эта держит его до сих пор и не отпускает. И только ею одной, неясным тревожным фоном сопровождавшей его везде, он и держится ещё за жизнь, которая как будто уже потеряла всякий смысл. А Гитлер, забрали бы наконец его черти, угрожает эту связь разорвать. Как прежде сделали это уже большевики, он угрожает ворваться в его, Сашкин, дом и разрушить его до основания. И вместе с ним погубить и Сашкину надежду на то, что в мире есть ещё частичка чего-то родного, ради чего ему стоит жить...

...Для самолёта есть практически всё – два крыла, их мы обтянули шёлком, хвостовое оперение, приделанное к ручкам дедушки Гениной тележки, его мы решили оклеить бумагой – где-то газетами, а где-то старыми тетрадями. Внизу мы прикрутили колёсики от старой детской коляски. Она года два пылилась в нашем подъезде. Я ещё подумал: «Может, Мишкина?.. Его семья побогаче и может разбрасываться колясками». Но Мишка «своей» коляски не признал.

Осталось только назначить день полёта, вынести всё это незаметно из бабы Любиного двора и скрепить на какой-нибудь горке шурупами. То, что самолёт надо запускать с горки, – в этом ни у меня, ни у Мишки не было никакого сомнения. И тут меня осенило!..

– А если запустить прямо на улице?.. – неуверенно предложил я.

– На какой?.. – не понял меня Мишка.

– На бабы Любиной!.. – почти закричал я. – Ведь эта улица – Горная?.. Горная. Вниз идёт крутой спуск, и там кончаются дома. Только забор какого-то заводика. Если самолёт собрать вверху улицы и столкнуть его вниз, он пробежит мимо домов и взлетит метрах в десяти от забора. Усёк?..

– Усёк-то усёк, – почесал голову Мишка. – А ты уверен?..

В тот день я был уверен во всём. Даже в том, что буду космонавтом №3. Надо только запустить этот самолёт, написать Гагарину, а уж тот посоветует, что делать дальше...

«– Значит, наш брак – это метафора? – спросила она тихо. – Сознания и бессознательного?».

«Она сделала шаг к зеркальной завесе. У самой границы стоял Хранитель. Она встречалась с ним ранее».

«Каждая потеря, каждая минута отчаяния – это кирпич. Ты можешь построить из них стену, за которой спрячешься от мира. А можешь построить лестницу».

Даже эти три цитаты из повести «Три лика любви» свидетельствуют: читателю предлагается текст, балансирующий на грани между художественной прозой и психотерапией. В определённом смысле вся художественная литература имеет психотерапевтическую составляющую, поскольку выходит и выводит на глубинные смыслы человеческого существования. Интеллектуальный сегмент зарубежной и российской массовой литературы, к которому можно отнести произведение Людмилы Карвецкой, активно популяризирует паттерны современной психологии, что способствует не только обострению читательского интереса к самоанализу, но и способно принести пользу: читатель с психологически проблемами, проецируя на себя сходные проблемы героев, проходит вместе с ними по лабиринту сюжета (и одновременно – по тёмному тоннелю своего подсознания), иногда освобождаясь от болезненных заноз своего прошлого...