...Длинноногая, стройная, с гривой светло-каштановых волос, убранных в тугой хвост или волнами спускающихся на плечи, высокой девичьей грудью и безразличным, не оставляющим шансов взглядом, Ася была обольстительно хороша. Не хрупкой и узкоплечей, деликатной красотой, а прелестью созревшего, налитого плода – готового к дегустации. Незаметность верхнего века придавала её карим глазам экзотический, азиатский нюанс.

Иногородняя, она после зачисления в университет получила бесплатное общежитие и обосновалась там на втором, «женском» этаже, в угловой комнате на восемь человек. На одной из многочисленных вечеринок, когда широкое фойе общежития превращалось в танцплощадку, я, без всякой надежды на успех, пригласил Асю на медленный танец. К удивлению, она согласилась: мне тогда подумалось, что скорее из одолжения, по-дружески, ведь учились мы в одной группе.

Но ближе к полуночи, когда выключили магнитофон, улеглась пьяная суета и общага приготовилась ко сну, Ася неожиданно торопливо и как-то покорно кивнула в ответ на моё предложение посидеть-поболтать в тесном коридорчике рядом с дверью в её комнату. Такие посиделки, особенно после шумных студенческих гулянок и дискотек, не были редкостью. Сначала парочки оживлённо беседовали, изредка и как бы невзначай касаясь друг друга коленками и тут же смущённо отдёргивая их. Спустя какое-то время, когда говорить было уже не о чем, следовали робкие объятия – либо энергично отвергаемые, либо поощряемые и отзывающиеся в мальчишеских ещё сердцах надеждой на большее.

Мы не были исключением, и наша встреча, к моей наивной радости, проходила по второму сценарию. Помню: в коридоре темно; Асины тёплые руки на плечах; мои ладони осторожно ласкают её гибкую талию, не решаясь скользнуть ниже; неловкие поцелуи – и всё без касания тел, с нелепой дистанцией между нами. Сейчас, почти полвека спустя, именно память об этом дурацком зазоре между нашими телами гложет меня. Неискушённый, я боялся прижаться к Асе теснее, отпугнуть её, выдать переполнявшее меня желание...

...– Что вы видели в тот день? Кто заходил, кто брал книги, кто что говорил?

Маргарита Павловна сложила газету, посмотрела на Аркадия так, будто видела его насквозь.

– Видела, как Денис бегал с коробками. Видела, как Штерн махал руками и кричал, что «всё должно быть красиво». Видела, как Барсик прыгнул в коробку и чуть не уехал вместе с макулатурой. Курьер был. Спокойный такой мужчина. Не вор.

– Почему вы так уверены?

– Потому что воры не кидают котам куски колбасы из кармана, – ответила она. – Воры думают о себе. А этот думал о коте.

Аркадий чуть улыбнулся.

– А книгу вы видели?

– Видела. Она лежала на прилавке, когда я зашла. Потом её не стало в какой-то момент. Я спросила у Дениса, где она. Он сказал: «Сейчас поставлю на место». Но не поставил.

– То есть книга точно была на прилавке?

– Точно, – кивнула Маргарита Павловна. – И никто её не крал. Её просто перестали замечать. Как замечают только тогда, когда что-то важное и бесценное исчезает.

Она помолчала, потом добавила, чуть помедлив, словно взвешивая каждое слово:

– Книга всегда там, где её не ищут. Ищите не там, где светло, а там, где темно и скучно.

Аркадий понял: она говорит сейчас про подсобку, про коробки, про рутину. Но пока он не мог позволить себе поверить в эту версию.

Пока он ещё искал вора...

...Ему было лет пять или шесть. Он помнил больницу, серый потолок, болезненный катетер в вене и маму, сидевшую рядом.

Этот эпизод из детства всегда был таким смутным, что он не придавал ему значения. На здоровье с тех пор он никогда не жаловался и поэтому всегда считал ту свою детскую болезнь незначительной.

Но он хорошо помнил, как после больницы его привезли к деду. Первым делом он побежал к аквариуму.

Рыбок стало меньше на одну. Он помнил, что долго стоял, прижавшись носом к стеклу. И снова и снова их пересчитывал.

Тогда он спросил у деда, куда делась одна рыбка.

Дед задумался, внимательно посмотрел ему в глаза, потрепал по голове и ответил, что умерла.

«А куда её дели?» – спросил тогда он.

Дед вздохнул.

«Помнишь, я говорил, что рыбки волшебные? Когда умирает волшебная рыбка, она соединяется со своим волшебным океаном, из которого когда-то приплыла к нам».

«А она успела исполнить желание? Ты говорил, все золотые рыбки исполняют желания? А вдруг она умерла и не успела...»

На его глазах выступили слёзы.

«Ну что ты?! Конечно, успела. Она исполнила самое-самое важное желание».

И каждую ночь перед сном он представлял этот океан. В его воображении вода была чёрной, но совсем не такой, как темнота. Океан хранил в себе свет, в нём светились дедовы золотые рыбки...

...Парадоксально: заклеймив потогонную капиталистическую модель труда, для себя самого как писателя именно эту модель он принял за образец. Тысяча слов в день – вот был его девиз, его железный принцип и ежедневный план действий. И никаких отступлений от плана. Где бы и в каком бы настроении (состоянии) он ни находился – дома за письменным столом, на яхте, на круизном судне, на Гавайях, на островах Фиджи, в отеле, в больничной палате, в хижине на берегу моря – тысяча слов должна быть.

Многие его биографы утверждают, что писал он ради денег. Некоторые утверждают, что писал исключительно ради денег, что литература как таковая интересовала его мало. С последним согласиться трудно, первое выглядит правдоподобно. С этим в целом согласен и такой авторитетный биограф Джека Лондона как писатель Ирвинг Стоун, написавший о нём роман-биографию «Моряк в седле» («Sailor on Horseback»). Деньги в жизни Лондона занимали очень важное место, он к ним всегда стремился, он их получал в большом количестве. Ещё в большем количестве он их тратил или просто терял, постоянно был в долгах, из-за чего стремился к новым и новым деньгам, а получалось – всё к новым и новым долгам, выход из которых для него был только один: новые сочинения, новые договоры с издателями, новые гонорары, чаще всего авансом. Отсюда потогонная литературная работа и та самая обязательная тысяча слов в день...

...Жизнь наладилась. И работа наладилась тоже. Феликс чувствовал, что укротил успех. Он свершал просто беспрецедентные чудеса. Интеллект искусственный, генерированный его интеллектом, стал уже материален. В его лаборатории под охраной и под замками доводился до совершенства не имевший аналогов в долгой истории безымянный продукт, научившийся гениальными стараниями Феликса воспринимать информацию и принимать решения, адаптироваться к окружению и развиваться. Мыслить. Это нечто само обучалось тому, что считало необходимым, само устанавливало приоритеты, не знало усталости, на всё реагировало мгновенно. Феликс предусмотрел вместо алгоритмического принципа сложную корреляцию действий электронного мозга, при которых устройство способно стало прямыми путями искать в своей памяти то, что востребовано в данный момент. Моделировалась психология человека. Ещё шаг – и доступны случатся эмоции, радость и боль. Только химии малость добавить… При одной информации выделять одни вещества, при другой – другие, и воздействуя ими на регистрирующие устройства, генерировать соответствующие реакции. Всё, как в жизни. До безобразия по-настоящему.

Казалось, что вот и достигнута та вершина, что виднелась на горизонте мечтаний. Может всё. Только руки приделать… И, главное, при таком совершенстве – ни капризов, ни эгоистических желаний...

Выйдя во двор, уставшая Анна Николаевна покликала дочку:

– Уля, вот бельё, иди-ка на реку полоскать, – велела она, поставив корзинку с пелёнками. – Да смотри, не дюже долго там.

Взяв корзинку, Уля вышла со двора. Мать задержала взгляд на удаляющемся силуэте. «Девка послушная и в работе безотказная, но не шустрая. Ох, трудно будет ей ворочать по хозяйству замужем, вохловата», – подумала Анна Николаевна, стоя посреди двора. Её размышления прервал средний сынишка, пятилетний Гришатка:

– Маманя, а маманя, опять заходится Ванятка, бабуня велела тебя позвать.

Мать кинулась в хату, к новорождённому, которым она неудачно разрешилась на днях. Мальчик шёл ножками, принимала бабка Степанида-повитуха, и в самый ответственный момент родовые схватки прекратились. Долго возилась повитуха, стимулируя родовую деятельность, и, только применив один рискованный метод, смогла вытащить младенца. Ребёнок тонко запищал и замолк.

– Нежилец, – отводя глаза, сообщила Степанида матери. Мальчонку по-скорому окрестили на дому, и он немного стал живее, хотя грудь почти не брал и били его приступы судорог.

Бедная мать исстрадалась около больного дитяти. Но как ни старалась помочь своему чаду, никакие народные средства не приносили младенцу облегчения...

Это как выход на улицу после ночи, проведённой за квестом. Воздух настоящий. А графика!..

Графика-то какая.

И звуки.

И первая паника от того, что сочетания предметов и действий – произвольны, а их комбинации – бесконечны. Можно, например, одеть на шею старую велосипедную покрышку, подойти вон к тому дядечке и спросить, что он думает об альбигойцах. И обязательно услышать ответ, и ждать развития событий, нового сюжета. Тогда мир кажется взвесью из бесконечных зародышей смыслов, микроорганизмов, вроде того светящегося зоопланктона, которым дышат океанские рыбы – каждый вдох меняет мир, каждое движение оставляет след. «Сто? Нее… Ну сто пятьдесят хотя бы». Он мне не нравится, этот водила. Инфузория чёртова. И пахнет у него газом, на газу машинка-то – возможно, на зеркале в салоне висела ведьма с лопатой и раскачивалась, возможно, я бы спросил, а почему лопата вместо метлы, и возможно, вспомнил бы, как в армии мы таскали картошку в мешках, в бункер таскали, на зиму – бежали с сырыми тяжёлыми мешками по извилистым переходам, между железных ящиков-клетей, в электрическом свете зарешеченных лампочек, а сверху, на ящиках, стояли деды и подгоняли нас черенками от лопат, вот почему. Неа, много, не поеду, и дверью хлоп (звуки, да).

Этого не будет.

Но слева тормозит и мигает новый – ещё полупрозрачный, нерассказанный, не проявленный до конца...