Джулиус осторожно снял руку Маргариты со своей груди, скользнул взглядом по её тонким бёдрам и тихо встал с кровати.

Он открыл жалюзи. За окном огромный светящийся тоннель рассекал здания и деревья. Издалека тянулся глухой турбинный гул.

Джулиус почувствовал, как немеет тело. Он сделал шаг назад.

– Маргарита… – прошептал он...

...Объяснить свои чувства Сашка не мог, но чем чаще в эмигрантской среде обсуждали Гитлера, тем становились сильнее его опасения. Накануне самой войны Сашку Болдырева наконец будто током прошибло. Он наконец понял, отчего так волнует его этот Гитлер. Он понял вдруг, что единственное, что осталось в этом мире у него своего, что соединяет его с давно погибшей семьёй – его дом, родное его гнездо. Место, где он родился и счастливо рос, пока враг силой не вырвал его оттуда. Так запросто и внезапно пришла ему в голову эта мысль! Вот что давно беспокоит его! Вот в чём причина его глубокой тоски, от которой мерещатся ему то отец, то иногда мать, то ещё кто-нибудь из семьи. Так крепко он был привязан к ним, что связь эта держит его до сих пор и не отпускает. И только ею одной, неясным тревожным фоном сопровождавшей его везде, он и держится ещё за жизнь, которая как будто уже потеряла всякий смысл. А Гитлер, забрали бы наконец его черти, угрожает эту связь разорвать. Как прежде сделали это уже большевики, он угрожает ворваться в его, Сашкин, дом и разрушить его до основания. И вместе с ним погубить и Сашкину надежду на то, что в мире есть ещё частичка чего-то родного, ради чего ему стоит жить...

...Для самолёта есть практически всё – два крыла, их мы обтянули шёлком, хвостовое оперение, приделанное к ручкам дедушки Гениной тележки, его мы решили оклеить бумагой – где-то газетами, а где-то старыми тетрадями. Внизу мы прикрутили колёсики от старой детской коляски. Она года два пылилась в нашем подъезде. Я ещё подумал: «Может, Мишкина?.. Его семья побогаче и может разбрасываться колясками». Но Мишка «своей» коляски не признал.

Осталось только назначить день полёта, вынести всё это незаметно из бабы Любиного двора и скрепить на какой-нибудь горке шурупами. То, что самолёт надо запускать с горки, – в этом ни у меня, ни у Мишки не было никакого сомнения. И тут меня осенило!..

– А если запустить прямо на улице?.. – неуверенно предложил я.

– На какой?.. – не понял меня Мишка.

– На бабы Любиной!.. – почти закричал я. – Ведь эта улица – Горная?.. Горная. Вниз идёт крутой спуск, и там кончаются дома. Только забор какого-то заводика. Если самолёт собрать вверху улицы и столкнуть его вниз, он пробежит мимо домов и взлетит метрах в десяти от забора. Усёк?..

– Усёк-то усёк, – почесал голову Мишка. – А ты уверен?..

В тот день я был уверен во всём. Даже в том, что буду космонавтом №3. Надо только запустить этот самолёт, написать Гагарину, а уж тот посоветует, что делать дальше...

«– Значит, наш брак – это метафора? – спросила она тихо. – Сознания и бессознательного?».

«Она сделала шаг к зеркальной завесе. У самой границы стоял Хранитель. Она встречалась с ним ранее».

«Каждая потеря, каждая минута отчаяния – это кирпич. Ты можешь построить из них стену, за которой спрячешься от мира. А можешь построить лестницу».

Даже эти три цитаты из повести «Три лика любви» свидетельствуют: читателю предлагается текст, балансирующий на грани между художественной прозой и психотерапией. В определённом смысле вся художественная литература имеет психотерапевтическую составляющую, поскольку выходит и выводит на глубинные смыслы человеческого существования. Интеллектуальный сегмент зарубежной и российской массовой литературы, к которому можно отнести произведение Людмилы Карвецкой, активно популяризирует паттерны современной психологии, что способствует не только обострению читательского интереса к самоанализу, но и способно принести пользу: читатель с психологически проблемами, проецируя на себя сходные проблемы героев, проходит вместе с ними по лабиринту сюжета (и одновременно – по тёмному тоннелю своего подсознания), иногда освобождаясь от болезненных заноз своего прошлого...

...Здесь, на бугру, снегу намело поменьше, и мешок не задевал за сугробы, но ветер сильнее продувал его любимое ратиновое пальто. Поёжившись, он поднял воротник и ещё больше скукожился.

Невдалеке громыхнул прилёт, и собаки, сворой гулявшие на пустыре свадьбу, с лаем рассыпались по разрушенным подворотням. Вторая стая, традиционно воевавшая с первой за стойла в заброшенном конном дворе и не отходившая далеко от ворот, сейчас же бросилась под них в панике и разбежалась там по своим денникам. В этом конном дворе жили ещё их предки.

– Звери задрожали, в обморок упали, – прокричал Малкин строчки из детской сказки «Тараканище» и сам удивился. – Это я, наверно, с перепугу вспомнил...

...– Мы чего тут нашли, – Игорь трансформировался в улыбку и, будто смущаясь столь искренней радости, обеими немытыми руками скрёб вихрастую бороду, слипшуюся из-за пыли в клочки, – пойдём.

И, хватая архитектора за рукав на ощупь, уже отвернувшись туда, где ждала находка, он увлёк Михаила ко входу в подклет. Скатившись подошвами с горки культурного слоя, мужчины пригнулись и оставили позади свет дня.

Игорь, всем лицом изображая тайну, прошествовал торжественно к небольшому шурфу, опустился на корточки. В уставшей от времени кладке, простуженной, влажной, но крепкой, был вскрыт абсолютно замкнутый закуток размером не более конуры для деревенской собаки. Пространство внутри освещал фонарь. Расплакавшийся соляными кристаллами свод щитом укрывал установленный посередине ларец...