Смешно сказать, только стыдно стало, что я шарахнулся от безногого. Он ведь тоже человек, есть-пить хочет. Кто говорил, что когда умирает человек, умирает целая Вселенная? Не спрашивай, по ком звонит колокол…
Иногда интересно представить, как бы ты сидел на его месте. Взгляды с разных сторон баррикады. Ты – идешь, он – сидит, ты идешь и движешь за собой весь мир, вот он за тобой поспевает, шеренги домов маршируют тебе навстречу, салютуя, ты и людей вовлекаешь в движение по улице, продираясь сквозь заросли встречных Вселенных. А вот ты – сидишь. Ты – стекло, за которым их много, они одинаковы, малые бухарцы, урча, мечтают о лепешке, густо намазанной медом. У них нет глаз – спрятаны в карманы. Зеркала душ. Они – мимо. Мимо. Мимо… они чужие.
Я быстро шел, замедляя с усилием шаги, и заставлял себя думать о других вселенных. Хотя бы подойди, заговори с братом твоим человеком! Простое сочувствие, на одном месте, без движения, на ветру, такой сильный ветер, холодно – я сам поглубже втиснулся в шапку и воротник, пряча уши и гордый античный нос…
Иль невдомек мне, что с каждой минутой Жизни, ползущей за горизонт, Ширится, точно пятно мазута На глади моря в купальный сезон, Усталость; и нет для бравады причины: Возраст, рекордам наперекор, Знаки меняет и величины Страсти, толкающей на разговор; И убывает горечи привкус Фраз, отточенных загодя, – Проще книжки читать и стричь фикус Никуда из дома не выходя…
«Все тот же сон…»
Завистников холодные глаза – То сумерки, то холод предрассветный. И знаю я: едва ли чудеса Их сделают сиянием победным.
Трудны дороги и безумен мир. Вдруг слава, подразнив, нас покидает. А истины, затертые до дыр, Нас не спасают и не утешают.
Сердец разбитых много на земле – Непонятых, оставленных, забытых. Но кто-то нас зовет: "Спеши смелей!" А дверь еще заманчиво открыта.
«Стихи и баллады»
У Анютиной соседки по палате Антонины Федоровны до больницы было необычное занятие: она жалела и подкармливала пупырей.
Вы подумали, что это такие забавные зверьки, вроде кроликов или хомячков? Вот и Анютка удивилась, что не слыхала о них раньше. А всякий раз, когда эта широкоскулая девчушка из вологодской глубинки чему-то удивлялась, она приподымала свои соболиные бровки и восклицала: «Вока!», что было, видимо, чем-то между «Эка!» и «Вот как?»
Но оказалось, что пупыри – это люди. Нет, не бомжи. Скорее, что-то вроде больших гномов. Любят лакомства, особенно домашненькое, очень добрые, привязчивые. Легко идут на контакт, невозможно доверчивые, а едят – так просто с руки.
Началось все с того, что Антонине Федоровне не давали полновесную пенсию...
Когда ты считаешь баранов, к которым недавно вернулся Как тот Полифем за Улиссом в родную пещеру, То движется счет на паденье валютного курса, На коем теперь не построишь лихую карьеру. Но все же духовный полет – буду бля! – независим От цен на себя, когда срезана в штопоре лопасть, Когда, не стремясь к супергипотетическим высям, На свет – не без мук – появляется маленький опус.
«Ой, ты гой еси»
…сгущая краски – не иначе, а по-другому – как слепец живописует бедным зрячим и тот октябрьский багрец на полотне лазурном, и те тончайшей выделки, почти глазам невидимые нити осиротевших паутин?..
И, отколовшийся взлетая от группы гипсовой резной на фризе арки сизой, стае вдогонку трепетной живой, не ангел – голубь белоснежный – кружит легко, и небеса располовинивает нежно сверхзвуковая полоса на акварели – не иначе, а по-другому – как ещё живописать несчастным зрячим сиюминутное ничьё?..
«Сгущая краски – не иначе…»
