…Они молча, упершись друг в друга взглядами, разрывались на части от полоумящих мыслей. Дыхание Сарапулова потяжелело. Наденьку пробивала нарастающая дрожь. Внезапно Сарапулов обхватил Наденьку за пояс. Он был похож на животное, которое еще секунду назад не знало, что из-за куста выскочит добыча. Считанные секунды она удерживала усиливающийся натиск обхвата и вдруг как-то внезапно тихо, страшно зарыдав, сама прильнула к Сарапулову с магнитящей силой. Она заревела так, что ему стало не по себе. И сквозь слезы ее он расслышал:
– Мне так плохо! Мне его так ужасно жалко!..
Сарапулов разжал обхват и нежно обнял ее. Почувствовал вжавшийся в плечо острый девичий подбородок, дрожащее Наденькино дыхание. И закрыл глаза. Сначала ему захотелось до слез зажалеть этого ребенка, а потом убить, чтобы убиралась к Ваське. А потом жутко захотелось, чтоб никто не умирал. Чтоб вернулся Васька. Чтобы он вот также прижал ее к себе, эту девочку, такую тонкую, плачущую и сладкую от такого родного горя. Чтобы поцеловал ее в шею. Отодвинув волосы, прошелся губами за ухом. Поцеловал уголочки губ… Губы… Чтобы пробрался ладонью по спинке с бугорками позвоночника, спустился рукою к ягодицам и между… Чтобы внежился лицом в грудь – эти два горячих лимона на ее худом и податливом теле…
Чтобы все было так…так…так, как должно было быть…должно было быть…должно было…. Быть.…Быть.…Быть!..
...Все получалось в точности так, как и рассчитывал Шнобель. Они выйдут на первую седловину и силы покинут Джона окончательно.
Так и вышло. И аргумент у него был прогнозируемый: если идти на больных ногах – можно свалиться в трещину, коих на пути было предостаточно: коварных, злых, занесенных плотным снегом, спекшимся под лучами солнца в некрепкий наст.
А ночевать-то надо было на вершине. А до нее еще было – ой-ёй сколько!
И он дал ему макарон. Он рассказал ему анекдот про чукчу, который Джон совсем не понял, но смеялся вместе со Шнобелем, так будто родился на этой самой Чукотке.
Он порадовал американца припрятанными в своем рюкзаке чистыми портянками и дал напиться из фляги, опекая его как малое дитя. Он все сделал, чтобы американец снова, через полноценный русский мат встал и пошел, открыв в себе доселе неведомое ему – второе дыхание.
Как и предполагал Шнобель, путь на второе седло оказался самым опасным участком.
Куда бы они ни шли – всюду перед ними возвышались крутые подъемы, широкие трещины, в которые ледоруб проваливался весь сразу или нагромождения льда...
...Вымыв посуду и войдя в комнату, Таня видит мужа у зеркала. На нём чёрный, ещё свадебный, костюм, белая рубашка, только без галстука.
– Куда это ты снарядился? – спрашивает удивлённо.
– Да просили здесь, всё хоть, может, десятку на хлеб дадут, – ответил муж, старательно зачёсывая назад волосы.
– А зачем парад этот? – не возьмёт в толк Таня.
Семён работал на заводе сварщиком. Теперь его на шабашки давно никто никуда не звал, а раньше, когда ходил, то не наряжался так, и брал с собой жжёную-пережжёную брезентовую робу. И потому-то сейчас, глядя на мужа, всё ей было непонятно странным.
– В порядочный дом иду, неприлично кое-как, – поясняет Семён.
– И что там делать будешь?
– Розетку починить просят.
– И с каких то пор ты электриком заделался? – предчувствуя что-то недоброе, спрашивает Таня.
Не отвечая ей, Семён одевает старый, но немного ношенный полушубок, и, не беря ничего с собой, молча уходит.
– Другую нашёл. Что теперь ему я? – вслух произносит Таня и плачет. В сердце почему-то нет ревности, одна пустота какая-то непонятная...
…Затем мы боролись на асфальте, и я помню, что мне удавалась не выпустить его и перехватить за шею. Когда я обхватил его голову, помню, что навалился на него всем телом и сжимал, сжимал. У меня слабели руки, я боялся, что их сведет судорогой, и он вырвется. Я боялся этого, да, это был страх, который меня и спас. Как тогда, когда я в детстве переплывал реку. Только страх не дал связкам и мышцам стянуться в узел и ударить в мозг дикой болью.Судорога свела руки гораздо позже, когда все кончилось.
Я начал различать звуки, когда рядом с моим носом появились чьи-то ботинки, и кто-то потащил меня вверх за мою голову. Вокруг все орали, но что орали, не помню. В ухо мне кто-то кричал: отпусти его! Я разжал руки, их тут же свело судорогой. Мне было так больно, что я повалился на спину и застонал, вытягивая руки вперед. Кто-то схватил их и потянул – меня подняли с асфальта. Я начал соображать, что соперник лежит, не шевелясь. Я – стою, он – лежит.
Вокруг него собрались парни, кто-то уже вызывал скорую, милиционер встал около меня и тоже куда-то звонил. Зачем вызывают скорую? Я вновь посмотрел на соперника и теперь понял, что он не шевелится, потому что без сознания. Господи! – ужаснулся я. Сквозь усталость и ломоту во всем теле пробилась страшная мысль: я его задушил…
Жизнь понеслась в безумном темпоритме: Вокзалы, поезда и снов обрывки. Сдать: рукопись, экзамен, кровь из вены, Ковер персидский в чистку непременно. Снять: стружку, сливки, деньги, напряженье. Принять сто грамм от головокруженья. Прочесть: статью, нотацию, молитву. Купить: тампоны, спички, ножик, бритву. Узнать: кому, чем мне сегодня хуже. Сменить: белье, жилье, работу, мужа. Найти психолога и с ним все обсудить. Взять выходной, прийти, увидеть, победить!
«Полет в небытие»
Забываешься во сне. Жизнь замкнулась на себя, и внутри клубка тепло. В том краю, где люди спят не темно и не светло.
То ль живой горячий бог, то ли тёплый колобок здесь завёрнуты в тела.
Мир совсем не так уж плох, потому и родила мать меня. Начало дней затеряется во сне, не воротится ко мне, не таит в себе ни зла, ни добра, ни громких правд – и не будешь очень рад, если с буйной головой доберёшься до него.
Жизни тянутся во сне по забавной кривизне.
Сон чудовищ породит или мысленный полёт. То, что ищешь – впереди и ещё произойдёт.
«Избранное»
...А чего стоило ему – Илье Вострикову – себя переломить, просить, хоть и исповеди. Совсем уж его тогда припёрло. Что припёрло-то?.. Тоска. Вот это: когда всё есть (он работал прорабом на стройке, мужиком был хватким, зарабатывал прилично, да ещё и приворовывал) – а зачем?..
…И было воскресное утро. И голос колокола-великана разливался на десять вёрст по округе, а над озером – и на все двадцать, и счастливый Иванушка-дурачок прижимался, обхватив руками, к колокольной груди и слушал, как долго ещё затихает, гудит медный динамик…
Служба была, исповеди… И дребезжащие голоса поющих на клиросе бабушек были не менее молитвенно-прекрасны, чем голоса выпускниц "музпеда", поющих в городском храме. И как же хотелось ему, отцу Илье, чтобы никогда уж не согрешила исповедавшая грехи свои Галина – совсем же ещё девчонка; чтобы успокоилась мятущаяся душа Геннадия Пахолкова; чтобы не только в эти минуты, но и навсегда уже скинули с себя скорлупу показной наглости братья Куликовы… А как светится всегда скорбное лицо дьякона!.. Вон и Окатышев стоит, острым глазком на всё поглядывает. Но, настанет день, отец Илья верит в это, когда и этот Окатышев, смирив гордыню, истосковавшись душой, на исповедь подойдёт… Последним на исповедь подошёл Ванька.
– Батюшка… – только и сказал, и вдруг слёзы из глаз его голубых потекли.
– Ну, что ты, что ты… – И священник поскорее накрыл его голову епитрахилью…
И было причастие…
И люди, входившие в храм толпой, выходили – народом.
И отец Илья вновь дивился этому чуду обновления. Пройдёт минута, день, месяц, и снова короста греха покроет эти чистые души, а сейчас-то – какая радость, какое единение!
И ведь эти же люди ещё несколько лет назад в алтаре рыбу коптили… Да и он-то сам, отец Илья, ещё семь лет назад…
…Машина вывернула на дорогу, вспугнув стайку голубей, и поехала дальше. Елисеев и пассажир молчали, думая каждый о своём. Светофор показал красный свет. Елисеев мягко притормозил, затем достал пачку сигарет и предложил пассажиру закурить. Пассажир, немного поколебавшись, взял у него сигарету и достал зажигалку. Они оба прикурили, и по салону распространился приятный запах хорошего табака. Елисеев задумчиво посмотрел на красный сигнал сфетофора и неожиданно для себя запел:
– А почему, почему, почему, был светофор зелёный…
Пассажир, вдруг с чувством, громко подхватил:
– А потому, потому, потому, что был он в жизнь влюблённый!..
...Представьте. Вот, яблоко срывается с древа, Которое дико выросло на крыше. Падает на дымную улицу, разбиваясь на части… Вдруг затихают все уличные страсти… Все останавливаются, становится тише – Яблочный аромат уничтожает дым, и свежесть врывается смело…
…Нет знамения обязательного в том или ином поступке – Есть смысл, но приходящий и уходящий… Он (?) был прав в одном: слишком часто мы говорим: «Кому-то», Неопределённо. Потому что сторонимся собственных чувств, что глупо, Но этот страх не всех дурманящий! Потому: к чёрту всё! И давайте не будем бояться совершать исправимые проступки.
«"Печальная прелесть обыденного" (Вабисаби)»
