Архив публикаций за август 2025

Соавтор: Александр Сигачёв

...Петрушка (снимает свой колпак для приветствия почтенного старца). Здравия вам и многое лета, почтенный человек!..

Старец (отвечает на приветствие низким поклоном). И вам желаю здравствовать!.. Сослужите, ради Христа, мне милостыню, люди добрые...

Петрушка (достаёт у Ванюши из походного мешка пригоршню сухарей, подаёт старцу). Вот, отец, тебе сухариков. Размочишь их в родниковой воде да и скушаешь...

Старец (принимает подаяние с поклоном). Добре, добре, Петрушка, – защитник, кормилец и поилец на земле русской!.. Спаси Христос! Вы своим последним куском со мной поделились. Чем же мне вас наградить за вашу доброту? Проси, Петрушка, чего хочешь!..

Петрушка. Да что же я у тебя стану просить, у старого человека? Хотелось бы мне трубку такую иметь, чтобы её ни табаком набивать не надо было, не раскуривать, – чтобы само собою всё делалось. Так ведь нет же у тебя такой диковинной трубки...

Старец. Добре, Петрушка. Иди своей дорогой, будет у тебя в кармане такая трубка. Но ты должен понять: если где встретишь Кривду и не выправишь её, – трубка твоя больше никогда не раскурится... А Кривды теперь на Руси столько стало, что Боже упаси!.. Правда не желает более мириться с Кривдой, уличает её во всех злодеяниях и подаёт на неё в суд. Но сам сатана помогает Кривде и посылает на суд адвокатов от дьявола. И любое дело Правды адвокаты от дьявола так искривляют на суде, что от Правды только пух и перья летят на все четыре стороны. Суды проходят при закрытых дверях, и адвокаты от дьявола защищают Кривду с таким успехом, что, несмотря на все злодеяния Кривды, ей воздают хвалу, честь и славу, а с Правды прямо в здании суда срывают одежды и оплёвывают её с головы до ног... После этого руки у Правды заковывают в наручники и отсылают по этапу на каторгу. Вдобавок ко всему, людей, сочувствующих Правде, собирающихся у здания суда, жестоко избивают дубинками... В это время Кривда и все сатанисты пребывают в великой радости и устраивают такие шабаши, что Земля ходуном ходит...

...Я сидел у её ног. Мрамор холодил кожу, но внутри всё пылало. Не боль – жжение. Как будто что-то внутри наконец-то решилось вырваться.

Я поднялся. Нет – меня подняло. Пальцы сами потянулись к инструментам. Руки – к камню. Мелочь за мелочью, изгиб за изгибом – всё, что я держал в себе, теперь стекало в неё. Через резец. Через боль. Через дыхание.

Я не думал. Я не помнил. Я только бил, скрёб, точил. Каждый штрих был признанием. Не ей – себе. Я не справился. Я не отпустил. Я слаб. Я потерян. Я люблю.

И потому – я создаю. До крови на ладонях. До дрожи в коленях. До немоты.

В какой-то момент стены мастерской словно расплылись, стали мягкими, как ткань. Свет просачивался сквозь них, как сквозь кожу сна. Музыка – старая, пластинчатая, знакомая – заиграла сама собой, хрипло и печально, как голос из другого мира.

Инструменты в руках начали пульсировать – живыми, горячими венами. Камень дышал. Я чувствовал, как он откликается, изгибается под пальцами – не как мёртвое вещество, а как плоть.

Мои движения перестали принадлежать мне. Я был лишь проводником. Резец двигался сам, линии проявлялись будто изнутри, как если бы она сама вырезала себя сквозь мрамор, используя мои руки.

Где-то над головой скрипнула лампа, и с потолка начали капать капли – не вода, а густое, чёрное время. Оно стекало по стенам и исчезало в полу, оставляя за собой шёпот. Голоса. Её голос.

Я не замечал, как наступило утро. Или это был полдень? Или конец всего?

Свет – неестественно белый. Он лёг на неё – на статую.

Теперь она смотрела не вдаль. А прямо на меня.

И я… не узнал её. Точнее – узнал, но не как прежде. Она больше не была памятью. Не была болью. Она стала – собой.

Живой?

Нет. Живой – стал я. Через неё.

Я опустился рядом. Без сил. Сердце билось так, как не билось годами. Голова гудела. Я больше ничего не держал внутри. Всё было в ней.

Мрамор казался тёплым. Она как будто дышала.

Я коснулся её щеки – и не испугался. Сквозь гладкую поверхность – едва ощутимый пульс.

Я больше не боялся ничего.

Я освободился...

...Настоящего чувства юмора и на себя хватает.

            *   *   *

Деньги как дети: растут быстро, когда они чужие.

            *   *   *

– Говорят: краткость – сестра таланта...

– По-моему, у каждого таланта свои родственники.

            *   *   *

Идеального закона быть не может, ибо не дано человеку перехитрить человеческую хитрость...

Свои произведения для этого выпуска рубрики «Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь!» предоставил Олег Скрынник

...Чуть только забрезжит рассвет, он уже на ногах. Завтракает, кормит птенца и идёт мести дорожки. Возвращается – снова к птенцу, с творогом или свежим насекомым. Возьмёт его бережно в ладони, понесёт в сад, присядет на скамью… Однажды, задумавшись, засиделся, и тут как раз Маша появилась.

– Можно я с тобой и стрижом посижу?

– Отчего ж не посидеть? Посиди, милая, посиди, – улыбнулся Трофимыч.

Девочка уселась рядом. Смотрела молча на сад, на заходящее солнце.

– Деда Коля, знаешь, что такое затмение? Это когда солнце и луна встречаются на дороге.

– Встречаются, здороваются, а потом расходятся – у каждого своя важная миссия.

– А что такое миссия?

– Миссия – это предназначение.

– А что такое предназначение?

– Главное дело жизни, Машенька.

– А оно есть у каждого?

– У каждого.

– Даже у червячка, которого клюёт стриж?

– У червячка – великая миссия быть съеденным стрижом.

– А у тебя есть миссия?

Трофимыч посмотрел в сторону, будто ловя что-то неуловимое в небе.

– Есть. Только я, Машенька, пока не до конца понял, какая она.

– А у меня тоже есть предназначение?

– Конечно, вот вырастешь и узнаешь...

...– Ну здравствуй, батя!

– Здравствуй, сын!

Мужчины обнялись.

В дверном проёме кухни стояла мать, вытирая фартуком стекающие по щекам слёзы.

– Коля! Давай кулёк, а сам руки мой, переодевайся и – за стол. Я всё приготовила, сейчас только сала нарежу и фрукты помою!

– Тебе помощь нужна, мам?

– Нет, сынок! Ты тоже давай к столу.

Через пять минут вся семья расположилась за праздничным столом-«книжкой» в большой комнате. Комнате, в которой до ареста жил Пётр.

Отец взял в руки бутылку водки, привычным движением открыл её, налил рюмку жене, потянулся к рюмке сына.

– Я не пью, батя. Мне компота маминого. Соскучился по нему.

– Молодец, сынок! – мать взяла графин и налила сыну в рюмку компот. – Или, может быть, бокал?

Она взволнованно посмотрела на Петра.

– За встречу – из рюмки, а потом можно и в бокал! – усмехнулся сын и погладил маму по руке, держащей графин.

Отец в нерешительности замер с бутылкой в руке.

– Ну что ты застыл, Коля? Себе наливай! За сына! – Жена подняла свою рюмку, предлагая тост.

Николай, не опуская поллитровку, встретился взглядом с Петром.

– Навсегда?

– Навсегда, батя…

– Ну что же… Так тому и быть. Тогда и я с сегодняшнего дня – навсегда...

Автор: Игорь Якушко

Наши предки за последние триста лет построили могучую страну. Построили тяжёлым трудом, вдохновляемые мечтой о лучшей жизни для своих потомков – для нас. Лучшая жизнь настала: наш сегодняшний комфорт даже не снился ни одному из предыдущих поколений. Но он нас расслабил и теперь может погубить. Потому что мы позволили себе забыть, что почти каждый из пращуров наших прожил такую тяжёлую трудовую жизнь, испытал столько лишений и бед, которые нам сегодняшним и представить себе невозможно. Мы забыли, что всё, что у нас есть, всё, что мы видим, чем пользуемся, чем балуем себя, создано из ничего – натруженными рабочими руками. И от этой забывчивости нам как-то неловко даже представить себе, что тружеников вообще-то есть за что благодарить, есть за что поклониться им чем можем: памятью, вниманием, общественным почётом, художественным творчеством. Да-да, культурой нашей – им, быть может, не искушённым тонким вкусом и особым культурным опытом, но достойным того, чтобы произведения культуры посвящались им. В высшей степени достойным.

Одной из тяжелейших утрат, постигших нас с отменой СССР, стала потеря уважения к труду. Это ведь была основа советского строя, и потому, чтобы сокрушить Союз, разрушили и её. Сегодня, если напомнить кому-то о том, что в художественной литературе, в театре, в кино (причём и в западных тоже), были такие жанры, как производственный роман, производственная драма, на тебя посмотрят косо. Мол, говорить об этом всерьёз уже не принято.

И вот теперь мы пожинаем горькие плоды этого недальновидного шага – в виде кадрового голода на производстве, который нечем, точнее, некем восполнить, потому что утрачена культура труда. Рабочий человек – это не почётно, не круто. Государственные награды за трудовые достижения – а что, есть и такие? Работаешь на станке, за рулём комбайна, на буровой, сам из рабочей династии – ну ты, брат, не расстраивайся, это же не приговор. Печальная ситуация.

Хорошо, однако, что есть среди нас талантливые, пробивные творческие люди, которые осознали эту проблему и предприняли решительные действия, чтобы поспособствовать восстановлению в обществе уважительного, если не почётного, отношения к труду. И первый шаг у них, похоже, получился. Стоит рассказать об этом подробнее...

...В предрассветной мгле под бетонным козырьком автобусной остановки уже кто-то сидел. Не подходя близко, Андреич долго всматривался:

– Чи кенгуру?..

Когда странное существо по-собачьи показало ему язык, подумал: «Уже и у нас чупакабры появились», – и остановил на безлюдной трассе «техпомощь».

Забравшись в фургон ЗИСа, он тут же попытался выпрыгнуть обратно, но дверь с зарешеченным окошком не поддалась. Мелькнуло: «Только бы не набросились сзади». С ужасом озираясь, как будто сдаваясь в плен, он по-зэковски опустился на корточки. Заискивающее «здрасте» повисло в пропахшем милицейским отделением воздухе. На нарах его пока не заметили – там шла игра в «очко».

«На меня», – подумал Андреич и поклонился привинченному к полу креслу, где лежал кто-то, может, уже неживой, накрытый кучей тряпья. Такое – с ремнями на подлокотниках – он видел или в операционной, или в женском кабинете поликлиники, куда заглядывал якобы по ошибке...

...Я перевернул страницу и замер. Следующий лист был вырван. Остались рваные края и отпечаток карандаша на предыдущей странице. Здесь даже не понадобились мои профессиональные знания, решение было очевидным. Я положил поверх чистый лист бумаги, провёл мягким графитным стержнем. Слова начали проступать как призраки: “...место за рекой. Три креста.

Возможно, речь не о ценностях, а о духовном завещании”.

“Не исключено, что письмо подлинное. Но смысл, очевидно, не буквальный”.

“Моё предположение, что это указание на место хранения ценностей, полагаю теперь ошибочным. Речь скорее идёт о последнем завещание Романовых”.

Я отложил лист. Фразы проступили не только на бумаге, но и в голове. Сергей Дмитриевич не строил пустых теорий. Он нашёл след, который вёл глубже, чем архивные несовпадения. Письма повели его от слухов к фактам. Сергей Дмитриевич быстро понял, что был в тупике. Третье письмо не о месте на карте, где спрятано что-то ценное, материальное. Это о месте, где душа готова встретиться с Творцом. Это – исповедь. Последняя. Написанная, возможно, в ночь перед расстрелом. Не для потомков. Для Бога.

“Возможно, речь не о ценностях, а о духовном завещании”.

“Смысл очевидно, не буквальный”.

Исторически – это открытие. Но для тех, кто ищет золото, это насмешка. Для тех, кто боится правды, это угроза. Он понял, что дальше идти не нужно. Но кто-то уже шёл за ним. Тот, кто не умел читать между строк. Он видел только одно:

“Романовы. Что-то точно и для меня осталось”.

Я закрыл блокнот. Сергей искал историю. А нашёл границу между памятью и жадностью.

Между истиной и теми, кто её не хочет. Теперь я знал, с чего всё началось. Но не знал, чем это закончится...

...Но письмо так и не покинуло сумку.

Каждое утро он брал его с собой. Конверт лежал между счетами за электричество и рекламными листовками. Руй-Мигель чувствовал его – почти невесомый, но всегда заметный. Иногда он доставал письмо, держал в руке, изучал почерк на конверте. Буквы были написаны синими чернилами, аккуратно, с лёгким наклоном вправо.

Начальство не проверяло. Письмо путешествовало по маршруту: от почтамта до улицы Алегриа, мимо пекарни сеньора Перейры, через маленький сквер с фонтаном, вдоль трамвайных путей. В конце дня оно возвращалось обратно. Руй-Мигель начал думать о письме как о спутнике. Оно видело то же, что видел он: собаку, которая лаяла из-за забора на углу Республики; старика, читающего газету на скамейке; девочку с красным рюкзаком, бегущую в школу. В дождливые дни он заворачивал конверт в пластик. В жару – прятал в тени. Однажды порыв ветра чуть не вырвал письмо из рук – Руй-Мигель поймал его в последний момент, прижал к груди. Бумага хрустнула под пальцами. Сердце колотилось. Он боялся потерять письмо больше, чем работу...