Архив публикаций за ноябрь 2025

Деревня Ильяки окружена кляксами топких болот, сокрыта в камышах и вязком иле. О деревне не ходит легенд – она и вовсе стёрта с карты чьим-то неосторожным пальцем. Место обособленное, забытое, промозгло-холодное.

Тринадцатилетняя Инга мечтает о тепле, о пальмах, о благодатной земле. О садах, пестрящих апельсинами и лимонами, которые она собирала бы в подол ситцевого сарафана, об обточенных тысячелетними ветрами камнях на побережье и синей-пресиней воде. В общем, обо всём фантазийном и недосягаемом.

Истории о жарких странах Инге рассказывал её дед-авантюрист Иван, в молодости объездивший весь земной шар вдоль и поперёк. Что заставило его вернуться в эти гиблые места? Инга знает лишь то, что это было связано с бабушкой Прасковьей, рано лишившейся зрения, и юное сердце находит лучшим объяснением дедушкино желание стать опорой любимой женщине...

Беседу ведёт Елена Астахова

– А вот действительно – какой результат может быть в литературе? Изданные книги, сборники, публикации в журналах? Признание коллег, читателей? Премии? Или внутреннее ощущение, что ты нашёл свою дорогу, что делаешь то, что хочешь и умеешь, что своим творчеством меняешь мир и людей к лучшему?

– Людей стремятся изменить к лучшему на протяжении столетий, если не тысячелетий, авторитетные представители самых разнообразных конфессий, философы, композиторы, живописцы, литераторы… Удаётся ли это?.. Вопрос. Хотя сама идея – конечно, заманчивая. И на уровне отдельно взятого человека я такую идею разделяю. Если же говорить о результате, то литература – это не исключение из правил. Концерт в пустом зале равнозначен рукописи, допустим, романа, засунутого автором в «долгий ящик». И крылатая, но, увы, затасканная фраза «рукописи не горят» обманула, наверное, уже десятки, если не сотни литераторов. Ты должен быть «узнан», прочитан ещё при жизни! Я так считаю. Причём как можно большим числом людей, интересующихся литературой. Возможно, именно эта мысль, которая отнюдь не нова, как бы вывела меня из тридцатилетней «спячки», и я решил отправить подборку своих стихотворений в редакцию интернет-журнала «Новая Литература». Удивило всё: и оперативность ответа главного редактора Игоря Якушко, и конкретные даты прохождения «рукописи» через редакционное обсуждение. Ведь большинство редакций вообще не вступает с автором ни в какую переписку!.. Ты отправляешь своё творение, а стало быть, и душу, как бы «в никуда». Это и унизительно, и как-то не по-человечески. Но… такова реальность. И эту «реальность» я впоследствии ощутил не один раз. Однако старт был дан – подборка получила одобрение, была размещена на сайте, а затем вошла в ноябрьский номер «Новой Литературы». Дальше – больше. По этой публикации на меня вышли сотрудники издательства «Антология живой литературы» из Санкт-Петербурга и предложили стать их автором. Если говорить про 2025 год, то после тридцатилетнего литературного «отшельничества» у меня теперь можно насчитать более десяти публикаций в самых различных изданиях.

...А погода в северных краях переменчива: глазом не успеешь моргнуть, как тепло сменяется жутким холодом. Так и случилось. Налетел вдруг сиверко с дождём и снегом, волну поднял и лодку Николаеву в море унёс, вырвал с корнем колышек, к которому моторка была привязана. Да, беда случилась. И до дому недалеко – километров пять, если напрямик по морю, – и добраться никак. И лодка – вон она, на волнах качается, не потонула. Но не доплыть до неё, враз воспаление лёгких подхватишь, и пиши пропало.

Делать нечего, разжёг покрепче Николай свой костерок и стал ждать. Авось, какие рыбаки проплывать мимо будут, заметят его, вызволят с острова. А островок-то совсем маленький. Кусты смородины да горы песка. Того и гляди дрова закончатся. И погода совсем лютует. Дождя уже и вовсе нет. Ветер свистит, снег валит, не видно ни зги. Кто ж в такую погоду на рыбалку ходит? Нет, не подберут его.

Ночь пролетела, ни одной лодки мимо не прошло, а может, и проходили, но не видно и не слышно было. Метель жуткая. Совсем раскис Коля: сутки уже как крошки во рту не было, да и вода ещё вчера вечером закончилась. Дров осталось часа на два – все коряги с берега собрал, все кусты на острове обломал. Стал потихоньку Николай с жизнью прощаться. В голове годы жизни перебирать: что хорошо было, что не очень. Всё больше о жене своей любимой думал, как она справляться будет без него...

...Аскаров глянул на часы. Без десяти семь. До открытия магазина больше часа…

Авиационный гул старенького холодильника, впустую транжирящего электричество, успокаивал. Жёлтый, словно лихорадка, эмалированный чайник, побитый временем и ударами судьбы до чёрных бланшей, закипел на электроплитке минут через десять. Пара пакетиков самой дешёвой «принцессы», закинутых в треснутую чашку, дали цвет и крепость практически сразу.

До открытия сорок пять минут. Академический час. А-ка-де-ми-чес-кий… Тьфу, сука.

Голова по-прежнему трещала, но, удивительное дело – тремор прекратился. Смахнув ладонью хлебные крошки с фанерной разделочной доски, Аскаров выдавил на неё из всех тюбиков остатки темперы. Размял о подоконник замоченные с позавчерашнего дня кисти и, выбрав взглядом странным образом сохранившуюся до утра натуру будущего натюрморта, стеснительно возлежащую перед тусклым, обсиженным мухами зеркалом, кинул первый, размашистый мазок…

...В подсобке магазина постоянно работал телевизор, покупатели обменивались дежурными фразами. Иногда люди подходили погладить кота, говорили сюсюкающим голосом. Сначала кот начал узнавать названия продуктов, мест хранения, различать типы человеческих приветствий, названия направлений движения: «возьмите сами, в верхнем правом углу холодильника», – и кот уже знал, куда потянется рука. Так из океана ощущений и стимулов постепенно начал выделяться островок сознания. Первый его проблеск появился во время уличной охоты, когда кот поймал и тут же выпустил больно клюнувшего голубя. Первое ясное осознание себя совпало с болью, было самой болью, вспышкой холодного хирургического света в тёмном подвале. Но и после его исчезновения предметы не погрузились в полный мрак – постепенно стали чётче проявляться их очертания. Впервые за недолгую жизнь, оказавшись в безопасности, обретя относительную свободу, окружённый безличной заботой, кот начал чувствовать грусть и жалость к себе. Вот, есть же нормальные люди, не испытывающие ненависть к животному за сам факт существования. На этом перепаде температур – холодное, брезгливое равнодушие и тёплое участие, забота – началась кристаллизация сознания.

Вот я, достаточно большой, чтобы поймать птицу, недостаточно ловкий, чтобы с гарантией её удержать, достаточно маленький, чтобы меня мог взять на руки человек, и совершенно уязвимый перед миром. Я есть, я существую, я настоящий. Ко мне могут абсолютно по-разному относиться, и я почти никак не могу на это повлиять...

Дантист был другой. Совсем молодой, может, лет тридцать. Клиника та же, на Тринидад, но старый доктор Соареш умер в прошлом году.

– Что вас беспокоит? – спросил зубной, не глядя ей в глаза.

– Коронки шатаются. Верхние.

Мария открыла рот. Металл блеснул под лампой. Дантист присвистнул.

– Золотые. Редко теперь увидишь.

– Двадцать лет уже стоят.

Он перебирал инструменты, цокал языком. Мария смотрела в потолок, не слушая. На стене диплом – Университет Порту, 2019 год. Совсем мальчик.

– Придётся менять. Но я могу поставить керамические. Белые, как натуральные. И дешевле.

– Золотые.

– Но зачем? Керамика лучше, современнее.

Мария села прямо. Вытерла слюну салфеткой.

– Сколько золотые?

– Восемьсот евро. За все четыре.

– Хорошо.

Он снял перчатки. Мария видела – парень знает, кто она...

...А в это время в своей комнате лежала Наталья Андреевна и смотрела неморгающими глазами в потолок. Вот уже несколько дней глаза эти не закрывались больше чем на секунду. Наталье Андреевне было страшно засыпать, потому что сон был похож на смерть, а смерти своей она боялась. В общем, ночами она не спала, у неё было много времени, чтобы думать, и она думала. Особенно много она размышляла о том, что вот она лежит, уже мёртвая, и как бы неотвратимость смерти свела на нет все отведённые ей секунды, сделав её живым трупом. А тогда выходит, размышляла Наталья Андреевна, что человек, когда узнаёт о своей неминуемой смерти, тут же становится трупом... но тогда в чём же разница? Вот муж её, он ведь живой? Но так и он умрёт, и смерть его также неотвратима, как и её, а значит, и он тоже труп и родился уже трупом, мертворождённым. На этом месте мысли всегда путались, плавились в огне лихорадки, и она раз за разом, насколько позволял её затухающий разум, начинала распутывать этот клубок и всё пыталась распутать его до конца, болезненно, с какой-то маниакальной упёртостью. Но Наталье Андреевне становилось всё хуже и хуже, с каждой секундой жизнь в ней угасала, и вскоре она уже не могла думать связно. Вот и теперь она лежала, и перед её мёртвым взором скакали обрывки слов и образов. Родился уже мёртвым... мертворождённый... мертворождённый...

...Прежде Саша Мохов любил свои дни рождения, затем любить перестал. «Прежде», это значит в детстве, отрочестве, юности. Даже в ранней молодости это был день всё-таки приятный, значимый, торжественный. Ясно помнил он далёкие теперь, невозвратно ушедшие времена, когда, проснувшись, находил на стуле у изголовья кроватки подарок – незамысловатый, конечно, недорогой, но это глядя лишь из взрослого нынешнего своего состояния. В те времена, в трёхлетнем, восьмилетнем, даже пятнадцатилетнем возрасте это было радостью и чудом. И неважно, какой ожидал его утром подарок, пусть заводная игрушечная машинка, пусть книжка с картинками, пусть набор цветных карандашей и альбом для рисования. И дальше чудом был весь день до самого последнего позднего часа, когда глаза уже слипались и тянуло на боковую в постель.

С годами чуда становилось всё меньше и всё больше обыкновенной житейской рутины. Взросление – это, увы, отрезвление. «Мы расстаёмся со сказкою», – поётся в песне. Расстаёмся, это точно. А всё-таки хорошо, что он есть, день рождения, даже если ты совсем взрослый мужик. Хорошо, когда есть кому прийти, сесть с тобою за стол, сказать тебе что-то дружеское, ободрительное, поднять рюмку, чокнуться с тобою, охмелев, обнять тебя, наговорить ещё каких-нибудь милых дружеских глупостей. Да, пускай глупостей, они тоже греют сердце, радуют и умиляют. Пока есть всё это, жизнь не кажется лишённым смысла быстротечным недоразумением.

Нынешним днём Мохов впервые не почувствовал ничего. Ну, почти ничего. Пытался, старался почувствовать, вспоминал, как начинались когда-то эти дни, какое он испытывал сразу с утра волнение, вспоминал своё счастливое детское состояние… и ничего, решительно ничего похожего не чувствовал. Одно чувство его всё-таки посетило – он пересекал рубеж. Это началось ещё накануне, когда он только готовился к подступившему очередному дню рождения. Ощущение какого-то порога. Притом, не столько радостного, сколько непонятного, скорее даже грустного. Такая цифра ‒ тридцать пять. Другие скажут: только тридцать пять, всего лишь тридцать пять. Но нет, подсказывал ему какой-то голос: целых тридцать пять, уже тридцать пять. И, главное, так неожиданно…

...Да, теперь его ждёт новая жизнь и совсем иная судьба. Судьба, которая ему не дарована. За неё придётся дорого заплатить. Но он к этому готов. Потому что выбора нет. Или, точнее, этот выбор совпадает с его самым глубоким и стыдным желанием.

Теперь он сотрудник всесильного Минияса, и, значит, частица этой силы достанется и ему. Значит, он может отомстить своим обидчикам – прошлым и, возможно, будущим. И прежде всего – предавшей его матери, если она, конечно, жива. А она жива. Он знает это, потому что спустя месяц после начала службы получил ещё одно письмо. Нет, не получил – нашёл его под стопкой рубашек.

Бумага пахла не чернилами, а тёплым молоком. В левом углу – развод, как от слезы. Он читал медленно. Слова то бледнели, то возвращались, как лица во сне. «Ты не ошибка. Ты записан. Не в архив – в плоть. Ты дышишь – и этого достаточно». Лист стал тяжёлым как камень. Как долг. Как месть. «Если ты нашёл это – значит, ты выжил. И значит, мы не зря…» – последнее слово было закрашено...