Вишнёвый рай

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за ноябрь 2025:

 

На чтение потребуется 1 час | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Некоторые не любят свой день рождения. Или говорят, что не любят. Рисуются, изображают утомлённых жизнью, избалованных всеобщим вниманием знаменитостей, которым личное празднество – обременительная суета, трата времени и сил. На самом деле это чаще всего закомплексованные люди с неудавшейся судьбой, к тому же скуповатые. О деньгах обычно не упоминают, а расходы в этот день немаленькие. Приход, то есть, подарки, он, конечно, бывает, но расход, то есть, закупка выпивки и закуси, кухонная готовка, организация стола, встреча гостей, потом проводы, потом мытьё посуды и уборка в квартире, не говоря уже о том, что в застолье надо подавать одно блюдо, другое, менять тарелки, подрезать чего-то, подкладывать, подливать, смотреть, чтобы всего всем хватало, да ещё занимать гостей, следить, чтобы никто не заскучал, не почувствовал себя обойдённым вниманием и выпивкой – этот расход превышает доход многократно. Да и подарки-то по большей части пустяковые, альбом каких-нибудь репродукций, аудиодиск с музыкой, плюшевый медвежонок (почему-то чаще всего), книжечка – поэтический сборник, чайная чашка с нанесённым именем новорождённого…

Да, вот, кстати, насчёт книжечки…

Саша Мохов помнил один день рождения отца. Среди гостей был некто, как заранее с гордостью предупредил домашних отец – это надо же, поверить трудно, – писатель! Как и где мог познакомиться с писателем отец, так и осталось в тот раз неясным, никакого отношения к творчеству отец не имел, был сугубым технарём, работал на оборонном заводе, где когда-то работал и его отец, то есть, дед Саши Мохова.

Писатель оказался суетливым, говорливым человечком лет пятидесяти (отцу, Георгию Васильевичу, как раз и исполнялось пятьдесят), внешностью напомнившим продавца мебельного магазина, где недавно Саша побывал с матерью, они присматривали ему кровать на смену той, из которой он вырос. Живых писателей никто в их семье прежде не видел, они представлялись Саше по его подростковому возрасту высокими упитанными дядями в костюмах-тройках, в белых сорочках при галстуках, с трубкой в зубах, как Алексей Толстой или Константин Симонов на фото в хрестоматии. А тут какой-то маловразумительный субъект без трубки и без галстука, серенькой внешности, с бесцветными редкими волосами, притворно улыбчивый, беспокойный, импульсивный в движениях. Дёрганый какой-то, сказала потом о нём бабушка.

Обойдя каждого из гостей, словно сам был особым высокопоставленным гостем, писатель пожимал руки и представлялся полным своим титулом: «Подсуев Вениамин Миронович, член Союза писателей, Ленинградское отделение, секция прозы». И помедлив чуточку, как бы преодолевая природную скромность, негромко прибавлял: «Член правления… недавно были выборы… тайное голосование… большинством голосов». Закончив самопредставление, мимолётно переместил скользящий прищуренный взгляд на сервированный стол, словно проверяя, соответствуют ли заготовленные яства и напитки его уважаемости, по-видимому, остался доволен, слегка прихлопнул в ладоши, почти их потёр. За столом был кстати и некстати многословен, говорил громко, произносил мудрёные тосты, перебивая при этом других, порывавшихся и даже поднявшихся сказать свой тост, принимался вдруг долго и бурно рассказывать случаи из писательской жизни, причём злословил, язвил в адрес своих коллег, всячески показывал их недостаточную по сравнению с собою одарённость, словом, вёл себя почти как пресловутый гость из «Свадьбы с генералом». Тем не менее, ему внимали уважительно, смеялись, хотя вовсе не было смешно, дружно замолкали, стоило раскрыть рот ему.

Из всех присутствующих, кажется, один только Саша не оробел и не проникся почтением к этому человеку. Неизвестно каким образом, он почувствовал, что никакой это не классик, не литературное светило, а так, мелкая сошка, надувающая щёки перед доверчивой публикой. И уж совсем упал тот в Сашиных глазах, когда извлёк из портфеля и поднёс юбиляру в качестве подарка какую-то из своих книжечек. Произнеся краткое невыразительное, в затёртых словах, поздравление, раскрыл книжку (в мягкой, кстати, обложке), сделал на титульном листе размашистую дарственную надпись и торжественно вручил (так и просится заменить на «всучил») её смущённому отцу.

Книга – лучший подарок, оно, конечно, но книга собственного сочинения, бесплатная для тебя, притом неизвестного ещё качества, разве может она быть подарком юбиляру, у которого автор в гостях? Подарить можно Пушкина, Гоголя, Тургенева, Хемингуэя, Ивана Бунина, Валентина Пикуля… Но себя самого?.. Нет, это бестактно, самонадеянно и попросту нескромно.

Ничего похожего Саша Мохов не смог бы сформулировать в то время, но ясно это ощутил и потому смотрел на гостя без всякого уважения, что было некоторыми замечено и за что отец сделал ему впоследствии изрядное внушение. Но остальная, взрослая, публика была в восторге. Отец, приняв все поздравления и подношения, поднимая благодарственный бокал, провозгласил, что очень-очень всем признателен, что ценит все без исключения подарки, но особенно эту книжечку, вручённую ему самим автором, поскольку такой дар заключает в себе духовную составляющую, которая является ценностью нетленной, превосходящей ценности материальные… и ещё что-то длинное в таком роде было сказано юбиляром.

Вечером, после ухода гостей, когда отец бухнулся на диван отдыхать от своего маетного торжества, а мама с бабушкой принялись устранять его разрушительные последствия, Саша поинтересовался той книжечкой. Она называлась «Труду поём мы нашу песнь», представляла собою сборник коротких рассказов, очерков, мудрых изречений, воспевающих самоотверженный труд на благо прогрессивного человечества. Дарителю принадлежали предисловие, послесловие, комментарии в виде сносок, и он числился составителем книжки. Саша высказал отцу сомнение по поводу ценности такого шедевра, но отец сурово Сашу отчитал, заявив, что ему ещё рано судить о делах взрослых и сложных.

Потом, уже много позже, он узнал (от отца же), что с писателем его свели одни знакомые, когда отец задумал написать воспоминания о жизни в городе Пекине в давнем своём подростковом возрасте. Знакомые его сподвигли на эту затею, знакомые же и писателя Подсуева присоветовали в помощники. Отец рассказывал интересные вещи про тот свой китайский период, и они решили, что это надо обязательно запечатлеть. Но ничего из этих «воспоминаний», конечно, не вышло. Отец оказался к писательству решительно неспособен даже с помощником, а создавать что-то чужими руками с пояснительной надписью «литературная обработка такого-то» он посчитал для себя унизительным. Идея затихла и вскоре забылась, как забылся и суетливый Подсуев.

 

 

*   *   *

 

Прежде Саша Мохов любил свои дни рождения, затем любить перестал. «Прежде», это значит в детстве, отрочестве, юности. Даже в ранней молодости это был день всё-таки приятный, значимый, торжественный. Ясно помнил он далёкие теперь, невозвратно ушедшие времена, когда, проснувшись, находил на стуле у изголовья кроватки подарок – незамысловатый, конечно, недорогой, но это глядя лишь из взрослого нынешнего своего состояния. В те времена, в трёхлетнем, восьмилетнем, даже пятнадцатилетнем возрасте это было радостью и чудом. И неважно, какой ожидал его утром подарок, пусть заводная игрушечная машинка, пусть книжка с картинками, пусть набор цветных карандашей и альбом для рисования. И дальше чудом был весь день до самого последнего позднего часа, когда глаза уже слипались и тянуло на боковую в постель.

С годами чуда становилось всё меньше и всё больше обыкновенной житейской рутины. Взросление – это, увы, отрезвление. «Мы расстаёмся со сказкою», – поётся в песне. Расстаёмся, это точно. А всё-таки хорошо, что он есть, день рождения, даже если ты совсем взрослый мужик. Хорошо, когда есть кому прийти, сесть с тобою за стол, сказать тебе что-то дружеское, ободрительное, поднять рюмку, чокнуться с тобою, охмелев, обнять тебя, наговорить ещё каких-нибудь милых дружеских глупостей. Да, пускай глупостей, они тоже греют сердце, радуют и умиляют. Пока есть всё это, жизнь не кажется лишённым смысла быстротечным недоразумением.

Нынешним днём Мохов впервые не почувствовал ничего. Ну, почти ничего. Пытался, старался почувствовать, вспоминал, как начинались когда-то эти дни, какое он испытывал сразу с утра волнение, вспоминал своё счастливое детское состояние… и ничего, решительно ничего похожего не чувствовал. Одно чувство его всё-таки посетило – он пересекал рубеж. Это началось ещё накануне, когда он только готовился к подступившему очередному дню рождения. Ощущение какого-то порога. Притом, не столько радостного, сколько непонятного, скорее даже грустного. Такая цифра ‒ тридцать пять. Другие скажут: только тридцать пять, всего лишь тридцать пять. Но нет, подсказывал ему какой-то голос: целых тридцать пять, уже тридцать пять. И, главное, так неожиданно…

Он проснулся с ощущением не праздника, но грусти и утраты. В помине не было того чувства, «как в детстве». Что не было уже в помине и самого детства, Мохов умом понимал, но сознание смириться с этим не желало. Ему хотелось, чтобы всё было именно и только как в те годы. Хотелось и одновременно сознавалось, что не будет.

Бабушки уже не было. Мама с папой, слава богу, ещё были, они очень немолоды, живут на другом конце города, с днём рождения поздравили, но приезжать не намерены, и совершенно правильно, нечего им трястись в транспорте туда, затем обратно, ради нескольких глотков шампанского и обычных, стёршихся от многократного употребления поздравительных слов. Когда-то были у них дни рождения в семье широкие, застольные, с цветами, винами, подарками, но вот один из них вырос и отселился, другие двое постарели, так что нынче поздравления – по телефону или по имейлу. Собственно, не Саша отселился, как полагалось по старым традициям, отселились как раз старшие Моховы: отцу как ветерану и орденоносцу выделили в порядке улучшения однокомнатную квартиру, и отец с матерью перебрались в неё, оставив наследнику и его будущей молодой семье фамильную двухкомнатную, в которой он некогда появился на свет.

Гостей пришло немного. С каждым годом их становилось всё меньше. «Всё больше седины висков, всё меньше дружеских объятий», ‒ мысленно цитировал, не мог вспомнить кого и откуда, Мохов, хотя никаких седин у него пока что не было, ни одного волоска. Приехал Коля Деревягин, бывший однокурсник по университету, с супругой, разумеется; приехал Сева Дерябин, бывший коллега по прошлой работе, с ним Мохов подружился и не прерывал дружеских связей после перехода в другую фирму, посолиднее предыдущей – тоже, конечно, явился с супругой. Приехал, самое главное, Витя Зудин, однокашник, одноклассник, самый давний, самый близкий друг, единственный из сверстников до сих пор неженатый (сам он с циничным юмором называл себя «безлошадным»). Семеро за столом – наилучшая цифра для малометражной, хотя и двухкомнатной, хотя и уютно отделанной и обставленной, семейной, на троих, квартирки. Третий член семьи, одиннадцатилетний Антоша (назван был по созвучию с именем матери: Антонина – Антон), до конца месяца отбывал свой срок в спортивно-оздоровительном лагере в живописной озёрной местности где-то под Выборгом.

Произносили обычные тосты, подносили обычные незамысловатые, недорогие подарки. Один подарок, впрочем, был не совсем обычным и не таким уж дешёвым. Коля Деревягин с женой подарили электрический плед, который мог служить и тёплым одеялом, и подстилкой с подогревом. Пусть, дали они устное пожелание, его тепло согревает не только твоё тело, но и душу, напоминает о нашем тёплом, почти горячем к тебе отношении. Отличный оказался подарок, неординарный и в быту вполне полезный.

Вдруг спохватился и поднялся с неожиданным спичем Сева Дерябин.

‒ Господа! Дамы и господа! Минуточку внимания!.. Как мы сразу-то не сообразили… Ведь наш юбиляр сегодня прощается с молодостью. Да-да, именно так, прощается!.. Сегодня он ещё молод, а завтра уже нет! Причём, совершенно официально. Сообщаю вам, что по закону, чёрт его знает по какому, как он называется, но это точно, молодёжь у нас в стране – до тридцати пяти, а после ты уже не молодёжь. Вы представляете всю ответственность этого исторического момента?..

‒ Ва-ау!..

‒ Мам-ма миа!..

‒ Это же трагедия, дамы и господа!..

‒ Во-во, он уже завтра может присоединяться к программе «Активное Долголетие», сокращённо – «АД».

‒ Ах, боже мой, гореть ему в АДу, получается, не иначе!

‒ Налить юбиляру штрафную полную, он свою молодость провожает!..

‒ Друзья мои, спасибо, спасибо… ‒ Мохов поднялся с бокалом шампанского. – Я помню, да, читал или слышал по поводу этой цифры, но я и без неё уже почувствовал. Кончается один период, начинается другой. Подсознательно почувствовал. Скорее всего, так и есть, тридцать пять – крайний срок того, что мы считаем молодостью. Получается, сегодня я ещё молод, а завтра… Знаете, я вспомнил, даже песня есть такая, по-английски называется «Yesterday when I was young», то есть, «Вчера, когда я был молодым», её Дин Рид здорово исполняет, Шарль Азнавур написал…

‒ Готов поспорить, там герой грустит, тоскует по ушедшей молодости, мечтает, о её возвращении, ‒ предположил Коля Деревягин.

‒ Скорее, кается и сокрушается, что провёл молодые годы беспутно, сожалеет о потраченном впустую времени.

‒ Это то же самое. Старая песня, в смысле, старая тема. Когда ты молод, и силы в тебе бурлят, грешишь вовсю, не задумываясь о будущем, а начнётся увядание, вдруг прозреваешь – ах, как неправильно я жил, верните мне молодость, я стану жить совсем по-другому. Задним умом, называется, крепок.…

‒ Нет, позвольте, ‒ перебивая его, поднялся с бокалом Витя Зудин, ‒ вы мне моего друга раньше срока не вычёркивайте из списков. Мы ещё не знаем, до тридцати пяти, это включительно или нет. Может, ему ещё целый год ходить молодым, до следующего дня рождения!

‒ А ведь верно!.. – загалдели вразнобой. – Надо прежде узнать, как в законе сформулировано, а уж потом хоронить…

Софочка, жена Севы Дерябина, не без подначки в адрес Антонины, заявила:

‒ Главное, ребята, телом не стареть. Не так важно, что там с цифрой в паспорте, важно, чтобы супруга нашего юбиляра не ощутила перехода мужа в разряд пожилых. Сегодня у неё пока ещё молодой муж, это факт, а завтра, что ли, перестарок? Нет, так не годится. Желаю, чтобы муж у Тони всегда был молодым во всех важных для нас, женщин, смыслах. Особенно в одном… ну, сами понимаете. За это предлагаю выпить!..

‒ За это, конечно, как не выпить, ‒ отозвалась слегка зардевшаяся Антонина и первая, неспешно, с соблюдением достоинства хозяйки дома, отпила из бокала. Со смехом, с дружескими тонкими намёками осушили бокалы и остальные.

 

 

*   *   *

 

Август – месяц во всех отношениях изумительный. Одно уже название стоит многого. Кто родился в августе, тот августейшая особа! В этом Саше Мохову вроде как повезло. Хотя бы в этом. Нет, серьёзно, лучшего месяца для праздничного застолья в календаре не найдёшь. В августе полное изобилие огородно-садовой продукции. Овощей и фруктов завались, и цены – ниже не бывает. Цветы всевозможных названий на дачных участках давно распустились, упоительно благоухают, сами просятся под нож, в букет и на стол в красивой вазе. У станции метро купить охапку – именно охапку, не букет – гортензий, гладиолусов, флоксов, пионов, нарциссов, тюльпанов можно просто за бесценок, ведь хозяйка знает: не продашь сегодня, завтра только на помойку, несвежие цветы не возьмут даже даром. Да и вся вокруг природа, рощи, парки, скверы, палисадники, газоны, клумбы в городах, всё зелено, цветасто, всё в самом жизненном соку. Отличный месяц август для торжественных застолий!

А какое небо в августе, какие звёзды в ночном небе! Небо чёрно-бархатное, словно где-нибудь на юге в знойном Средиземноморье, звёзды – бриллиантовая россыпь. Ковш Большой Медведицы сияет среди них и наклонён всегда, будто льёт воду – добрый знак, как утверждает древнее поверье. Август лучший месяц года, никакого нет сомнения!

Из старших Моховых не одному только Саше повезло с днём и месяцем рождения. Вся их прежняя семейка, мать, отец и он, сынишка, все трое августовские рожденцы. Да ещё каким ранжиром расположены: отец пятого, мама десятого, Саша – пятнадцатого. Выстроились просто-таки по росту, на первый-второй рассчитайсь! Ну и весело же проходила у них вся первая половина этого лучшего в году месяца. Не успели отойти от одного застолья, как подкатывает второй, а за ним и третий на подходе. Не житьё в две первые недели у них было в те времена, а сплошной фестиваль.

 

 

*   *   *

 

Фестивали, как и дни рождения, имеют свойство подходить к концу. Первыми засобирались уходить Дерябины. Рано что-то засобирались они, десяти ещё не было. Понять их, впрочем, было можно, день завтра рабочий, добираться до дома им на общественном транспорте, машину оставили дома ввиду предстоявших неизбежных возлияний.

– Софочка, Севочка, а как же чай? – обиделась Антонина. – Это даже не по-светски, уходить без чая. У нас к чаю такой торт…

– Кто останется, тому больше достанется, – отшутился Сева. – Нет, серьёзно, нам пора. Ещё раз поздравляем. Всё было чудесно, спасибо за угощение.

Не успели отъехать Дерябины, засобирались и Деревягины.

– И вы без чая уезжаете! – ещё пуще огорчилась Антонина. – Я вам торт сейчас покажу, одно название чего стоит – «Вишнёвый рай», да и вид сплошное объедение.

Она сбегала в кухню, достала из холодильника торт и вынесла уже поднявшимся из-за стола гостям. Торт действительно шикарный, белый, кремовый, замысловато выложенный багряно-красными засахаренными вишнями. Деревягины торт похвалили, но остаться на чай сказали, что никак не могут, причина такая же, как у Дерябиных.

Огорчалась Антонина не столько упускаемой возможности угостить гостей шикарным тортом, сколько упускаемому поводу извлечь из серванта и задействовать по назначению уникальный чайный китайский сервиз, фамильную гордость и ценность всего клана Моховых.

Сервиз действительно заслуживал особого, трепетного отношения, использовался только в торжественных случаях, вот именно в таких, как юбилей и гости за столом. Цвета он небесно-синего, ясного, и на этом ясно-синем фоне – облако, а на облаке – фея, или как там они называются у китайцев, эти юные создания в древних развевающихся национальных одеждах. Одной рукою юное создание указывает вверх, а вверху, то есть, уже в совершенно какой-то заоблачной выси – страна, по-видимому, рай в китайском представлении, и девушка туда зовёт, особенно зовёт того, кто на неё вот в этот момент смотрит. Не оторвёшься, разглядывая и разгадывая эту сказочную картинку, повторяющуюся на каждом предмете сервиза с мелкими, лишь внимательным глазом различаемыми вариациями. А сами чашечки и блюдечки, и чайничек, и тарелочки, всё это из тончайшего фарфора, того самого, китайского, китайцами же изобретённого.

Перед гостями-то и не терпелось Антонине выставить произведение китайского искусства, изготовленное и расписанное вручную на фабрике фарфора в городе Пекине по личному выбору цвета, формы и рисунка Моховым-дедом, Василием Романовичем, в конце 50-х годов. Семья тех старших Моховых в Пекине прожила немалый срок, будучи семьёй советского специалиста по контракту, и привезла тогда из Китая много чего ценного и дефицитного. Всё это ценное унаследовал Георгий Васильевич, а потом частично оно было передано сыну Александру. Да, что и говорить, интересной и полезной была та поездка семьи старших Моховых в Китай, но это требует отдельного повествования.

Провожать гостей юбиляр Мохов выходил на лестничную площадку. Дом старый, «сталинский», без лифта, площадки просторные, лестница широкая, удобная, этаж третий, не высокий, и метро недалеко, квартала три, не больше. Витя Зудин пока ещё оставался, но понятно было, что и он вот-вот засобирается и чай пить вряд ли пожелает. Ну так ничего, не пропадёт «Вишнёвый рай», срок годности у него сорок восемь часов при соответствующей температуре хранения.

‒ Ну что, Витюха, мы с тобою остались за столом два стойких оловянных солдатика, – не без грустинки констатировал Мохов. – Так давай же назло всем стихиям поднимем ещё по маленькой.

‒ По маленькой вполне можно. На посошок, так сказать.

‒ Как, и ты, Брут, собираешься покинуть пожилого одинокого мужчину?

‒ Это кто здесь одиноким себя называет, будучи уже двенадцать лет женатым? – как бы юмористически, но с ноткой серьёзной обиды в голосе осадила его Антонина.

Она уже взялась потихоньку убирать со стола освободившуюся посуду с объедками, относила её в кухню, складывала в раковину мойки. Кухонный передник ещё не надела, но вид уже имела не празднично-гостеприимный, скорее, озабоченно-усталый. Конечно, организовать хороший стол, поддерживать на нём изобилие в течение четырёх часов, не забывать о гостях, занимать их разговорами, при этом самой быть нарядной, красивой, улыбчивой, от такого устанешь, даже видимость не очень соблюдёшь.

‒ Так что же, не посидишь и чай с вишнями на торте пить не будешь, как эти преждевременно сбежавшие?

‒ Увы, старик, действительно пора. Сам понимаешь, день завтра рабочий, а я не в отпуске. Это ты у нас человек свободной профессии, а я труженик по найму.

‒ Какой же я свободный, я тоже под работодателем, просто есть возможность для дистанционки.

‒ Но это всё-таки. Мне бы такую возможность, а у меня железно с восьми тридцати до семнадцати ноль-ноль.

Пятилетний коньяк был хорош, название имел патриотичное – «Крымский статус». Пригубили по полрюмочки, закусили лимончиком. Допили, и Витя стал подниматься из-за стола.

‒ А знаешь, я, пожалуй, выйду, провожу тебя, прогуляюсь немного.

‒ Отлично. Как последний уходящий гость имею право на эскорт-услугу.

Витя долго прощался с Антониной, говорил ей комплименты, и не только как хозяйке дома, но как молодой очаровательной даме, на что она отвечала: ладно-ладно, не подлизывайся, всё равно добавки не получишь, даже с торта вишенки не дам, раз на чай не остаёшься.

‒ Я минут на пятнадцать, провожу до метро и назад, ‒ заверил жену Мохов.

 

 

*   *   *

 

Они вышли из подъезда и прогулочным неспешным шагом двинулись по улице, по тротуару, отделённому от проезжей части широким газоном с невысокой, до колена, чугунной оградкой. Улица вся тополиная, зелёная, пахучая, на газоне плохо различимые в позднем вечернем сумраке цветы, от которых и исходил этот приятный, слегка даже дурманящий запах. Середина августа, и лету близится конец, и это чувствуется, это просто в воздухе витает, что-то явно уже грустное, предвестие близкого общего увядания. Грустно, грустно на душе, особенно у только что отметившего юбилейный день рождения и, вот, напомнили, попрощавшегося с молодостью, человека.

Долго шли в молчании. Мохову говорить не хотелось, Зудин молчал, потому что зачем что-то говорить, когда без того всё понятно. Грустно было, по-видимому, обоим. Зудину самому в декабре тридцать пять ‒ настанет очередь Мохова остроумничать в его адрес, шутить по поводу завершившейся с ноля часов такого-то числа молодости, а значит, в следующем году можно будет уже не поздравлять, но приносить соболезнования, начался, дескать, обратный отсчёт.

Они шли по своей родной улице, которую знали «от» и «до», каждый дом, каждую оградку, каждый переулок, каждый двор, каждую щербатину в тротуаре. Оба родились здесь, жили в одном доме, ходили в одну школу, учились в одном классе, сидели даже за одной партой, по каковой причине и подружились всерьёз и надолго. Правда, Зудин к концу школы переехал с родителями в окраинный район, но зато в просторную квартиру из своей непросторной, затем ещё раз переехал, отделился от родителей, а улицу свою не забывал, исправно наведывался к знакомым парням, которые давно уже не парни ‒ взрослые мужчины с образованием, профессиями, семьями. Немного, к сожалению, осталось их по прежним адресам, совсем немного – трое или даже двое, не считая Саши Мохова. С Моховым отношения особенно близкие, крепкие, попросту – старая дружба.

‒ Скоро о-осе-ень, за окнами а-авгу-уст… ‒ вдруг затянул вполголоса Зудин.

‒ От дождя-а-а потемне-ели кусты-ы… ‒ в лад и неожиданно приятным сочным тенорком подхватил Мохов. Продолжения, однако, он не знал.

‒ Музыка Яна Френкеля, слова Инны Гофф, ‒ казённым голосом в подражание диктору или конферансье сообщил Зудин.

‒ Ну, ты даёшь, Витторио. Такими подробностями владеешь…

‒ Пластинка старая сохранилась, «Песни Яна Френкеля», там ещё «Русское поле» есть, согласись, песня классная.

‒ Да, классная. И тоже Френкеля?.. Кстати, ты не задумывался: почему большинство хороших русских песен написаны людьми… как бы помягче сказать… э-э, с нерусскими фамилиями? Ну, сам подумай: «Катюша» – Матвей Блантер, «Издалека долго течёт река Волга» – Марк Фрадкин, «С чего начинается Родина» – Вениамин Баснер, «Полюшко-поле» – Лев Книппер, «Шумел сурово Брянский лес» – Сигизмунд Кац, «День Победы» – Давид Тухманов… И так далее, по списку.

‒ А в Америке один из бывших наших с нерусской фамилией, композитор, тамошнее Рождество воспел, хотя живя у нас, понятия о нём не имел, а потом вообще – «Боже благослови Америку» написал, это у них сейчас неофициальный гимн вроде нашей «Широка страна моя родная».

‒ Понимаю, кого ты имеешь в виду. Он там до ста одного года дожил.

‒ Бог ты мой, Сандро, ты-то откуда всё это знаешь и помнишь?..

‒ У тебя старая пластинка сохранилась, а у меня старый песенник завалялся среди отцовских книг, недавно на него наткнулся. Интереснейшее чтение. Ну, так почему?

– Не знаю. Могу предположить, что со стороны иногда как-то лучше видится и чувствуется, лучше получается. Две самые популярные песни о Москве – «Подмосковные вечера» и «Я шагаю по Москве» ‒ написаны вовсе не москвичами, но ленинградцами. Соловьёв-Седой и Андрей Петров. Каково?..

‒ Ленинградец, москвич… разница невелика, а вот которые нерусские… По-моему, просто нация такая талантливая, под кого угодно приспособится. На пустом месте собственную страну построили и отбились от всех недругов, это не фунт изюму.

‒ Да-а, верно говоришь… А есть ещё легенда, что «Священную войну» не Александров написал, а какой-то немец из русских подданных, причём ещё в Первую мировую войну.

‒ Слышал, слышал, писали об этом в период полной гласности, когда ещё всё можно было писать и говорить. Но что нам дают эти факты?

– Ни фига не дают, просто интересно рассуждать. Идём вот так и рассуждаем.

Снова замолчали. С минуту шли, не проронив ни слова. Поздний августовский вечер был хорош до чрезвычайности. Улица, не слишком людная и днём, полупустынна и тиха. Давно не стриженные, широко раскинувшие, свесившие кроны тополя по обе стороны улицы создавали впечатление живого лиственного ущелья. Дома в пять этажей, но не «хрущёвские», а старше возрастом, позднесталинские, капитальные, стояли не сплошной стеной, как в дореволюционном старом центре, но особняками, с промежутками в виде сквериков, цветников, нешироких проездов. Магазины на той стороне ещё были открыты, светились витринным неоном. Где-то негромко звучала спокойная, вечерняя по тону музыка.

‒ А вчера был медовый спас, – задумчиво проговорил Мохов.

‒ Вчера ‒ спас?.. А что это такое?..

‒ Старый, древний праздник. Вернее, даже не праздник, а так, обычай. Благодарение высшим силам за те дары природы, которые подоспели к августу, особенно за мёд. Очень правильный обычай, есть за что благодарить природу. Звучит красиво, приятно для слуха – Медовый Спас… И следом за ним мой день рождения, вот что особенно приятно. Но мне всё равно грустно.

‒ Я тебя понимаю.

‒ Нет, вряд ли. Эта дата, эта рубежная цифра, оно конечно. Но дело в том, что я уже не чувствую праздника. День рождения, да ещё юбилейный, ощутил как рутину. От частого повторения, что ли. Тридцать пять лет каждый год одно и то же – одни и те же слова поздравлений, одни и те же подарки… ну, почти одни, не в обиду тебе говорю, – (Зудин в этот раз подарил набор в футлярчике – две шариковые авторучки и цанговый грифельный карандаш), ‒ одни и те же посиделки за столом с закусками и выпивкой, одни и те же застольные разговоры, одни и те же хлопоты после ухода гостей, то есть, мытьё посуды, уборка квартиры. Да ещё потом дня три доедания не съеденного гостями, вот как сегодня этот несчастный торт с вишнями…

‒ Вот видишь, значит, какая-то выгода от нас, сбежавших гостей, всё-таки есть. Вишенка с торта тебе, Сандро, точно достанется.

‒ И не говори, Витторио, такая выгода, что можно обогатиться. Ты, надеюсь, не в обиде, ведь ты не просто гость, ты гость и друг. Я бы даже сказал, ты вообще не гость, ты друг семьи.

‒ Ну, спасибо, а то я уже собирался разорвать отношения и потребовать вернуть подарок. Хотя бы половину, одну авторучку, например.

‒ Вот дулю тебе, подарка не верну, самому пригодится. Между прочим, я действительно, много пишу на бумаге. Сразу на компьютере не набираю, вначале на бумаге, потом уже клавиатура. Большинство сразу шлёпает на компьютере.

‒ Насчёт рутины ты отчасти прав. Но что тут можно нового придумать, как и что изменить? День рождения, это как Новый год, как Рождество. Традиция, и куда от неё денешься?..

‒ Надо куда-то деваться, надо. Придумывать что-то неординарное, нестандартное. Так до восьмидесяти лет и созывать поседевших уже гостей, старичков, и чокаться, и выслушивать всё те же поздравления и пожелания, и сам уже старичок, и хочется уже, чтобы поскорее это закончилось, чтобы гости ушли… Но если я уже сейчас что-то подобное ощущаю, что же будет лет через пять, через десять… Нет, надо изменять систему. Добавлять что-то в неё надо, оживлять. Какой-то новый штрих, новый финт. Как некоторые, я читал об этом, бракосочетания, юбилеи, другие торжества отмечают необыкновенным образом. На вершине горы, под водой в аквалангах, в самолёте или вертолёте, в корзине воздушного шара, в подводной лодке, ещё чёрт знает где и как. Вот это дело, это жизнь!

‒ Так это экстремалы! Им это в кайф, а мы, Сандрюня, люди обыкновенные, горожане, куда нам до самолётов и подводных лодок. Да и недёшево такое празднование обойдётся, будь уверен. Ты согласишься половину своего годового дохода отдать, чтобы нервы пощекотать себе и окружающим и чтобы можно было потом похвалиться этим?

‒ Половину дохода?.. Не-ет, это слишком.

‒ Вот то-то же. И, главное, никого ты этим в наше время не удивишь. Ну, выложишь в Интернете, ну, с десяток комментариев получишь. И, скорее всего, напишут: вот придурок, выкаблучивается, деньги ему некуда девать, идиот стебанутый.

‒ Пожалуй, да. Я размечтался. Но всё равно надо что-то менять. Надо, чтобы каждый день рождения запоминался как особенный. Ну, пусть застолье по традиции, но в конце чтобы… чтобы… ну, даже не знаю…

‒ Салют. Из пушек, из гаубиц. Фейерверк! Танцы на крыше и залп из десяти бутылок шампанского!..

‒ Давай, иронизируй. Я всё равно в следующий раз буду так день рождения организовывать, чтобы он всем запомнился. Хотя бы тебе и мне. Уж мы-то с тобой заслуживаем фейерверка. Обойдёмся без подводных лодок и без танцев на крыше.

Не сговариваясь, они замолкли и остановились, поравнявшись с высокой решётчатой оградой, за которой тянулся густой стриженый кустарник, а за ним виднелось здание с нестандартно широкими окнами без единого в них огонька. Молчание продолжалось с минуту.

‒ Да-а, вот она, ностальгия-то, ‒ выдохнул Зудин.

‒ Она самая, Витюня, она самая.

‒ Альма-матер, одно слово. Не щемит сердечко, когда мимо проходишь?

‒ Слишком часто приходится проходить. Вот сейчас щемит, кажется.

‒ Кажется, и у меня. Мы в седьмом учились, когда я с предками переехал. Двадцать четыре года назад. Четверть века как распрощался с родимой!..

‒ А я на три года меньше, потому что я в ней доучился.

‒ Но всё равно ведь альма-матер для обоих. Семилетними малышами в первый класс... Ты не поверишь, но я многих наших первоклашек помню!

‒ Почему же не поверю, у нас ведь фото групповые есть, в каждом классе снимались. Боже мой, боже мой, столько лет…

‒ Слушай, а я правильно помню, что и твой старик в нашей школе учился?

‒ Скорее, мы в его школе, нас-то тогда и в проекте ещё не было. Правильно помнишь. С первого класса по пятый, потом с седьмого по десятый. Два года выпали, он в загранке был с родителями. Командировка всей семьёй.

‒ Да-да, вспоминаю, ты рассказывал. Китайская история… Твой папа Гера, как же, как же… Ну-ка напомни, какие это годы?..

 

 

*   *   *

 

Георгий Васильевич, отец Саши Мохова, родился в последний год войны. Его отец, Василий Романович, тоже родился в последний год войны, только войны другой – гражданской. Школу, в которую пошёл учиться семилетний первоклашка Гера (так почему-то его звали в детстве, а не Гошей и не Жорой), эту школу построили пленные немцы, такая легенда бродила по их улице. Может, и правда построили немцы, может, и нет, но, скорее всего, правда, потому что и школа, и жилые шестиэтажные дома на той стороне улицы имели один вид, выглядели монументально, солидно, отделаны красиво, служили людям без капитального ремонта восемь десятков лет и, похоже, способны прослужить ещё столько же. Правда, отец Геры утверждал, что школу и дома построили никакие не немцы, а зэки, обыкновенные советские зэки, такие, какими их описал Солженицын в «Одном дне Ивана Денисовича». И точно, зэков Гера смутно помнил, малышом тогда он был пяти или шести лет, и видел иногда колонны одинаковых мрачных людей во всём сером, а по бокам колонн солдаты с собаками и автоматами. На работу идут заключённые, поясняли взрослые. И кто же знает, то ли это немцы, то ли наши зэки, написано на них не было. Впрочем, скоро колонны водить перестали, и когда пошёл Гера в школу, всё уже было тихо и чисто в их новом районе.

Василий Романович одно время был уверен и старался убедить в том других, что именно их микрорайон, то есть, его строительство, описано в «Иване Денисовиче», и что здесь работал автор, будущий писатель. Знающие люди разубедили его, доказали, что быть того не могло, что действие, согласно фактам биографии, происходило в Западной Сибири, где-то близ Новосибирска. Скрепя сердце, Василий Романович вынужден был это признать.

Георгий Васильевич перенял уважение к Солженицину от отца. Берёг с тех ещё давних времён отцовский номер роман-газеты за 1963 год с «Иваном Денисовичем». Уважал автора, когда его хвалили за то, что смело и правдиво отобразил период культа личности; уважал, когда его ругали, обвиняли и высылали из страны за очернение славного прошлого; тем более уважал и радовался, когда оправдали и разрешили вернуться на родину. По-прежнему уважает и нынче, когда его заново, уже мёртвого, стали исподволь обвинять в однобокости и старались не упоминать без самого крайнего повода.

Василий Романович Мохов закончил Политехнический институт, работал на большом оборонном режимном заводе, в «почтовом ящике», как невнятно называли тогда подобные учреждения. Сотрудником был не из последних, руководил каким-то важным, абсолютно засекреченным отделом, о котором не мог говорить даже с домашними. Когда Гера закончил пятый класс, отец под большим-большим секретом поведал семье – жене, тёще, Гере и его старшей сестре Тане – что ему предложили длительную загранкомандировку, и он, конечно, дал согласие. Будет либо Китай, либо Индия. С той и другой страной в те годы отношения были не разлей вода. С Индией «хинди, руси – бхай, бхай!», с Китаем – «русский с китайцем братья навек». Индия выглядела поинтереснее, но определился всё же Китай.

В сентябре семья поездом выехала в Пекин. Через всю страну, минуя Москву, минуя серединную Россию, через Волгу, через Урал, через Сибирь, по берегу Байкала, через Читинскую область до самой китайской границы – пятеро суток в купейном вагоне. На пограничной станции Отпор стояли целый день, составу заменяли колёсные пары под китайскую ширину колеи. Тёща членом семьи не считалась, поэтому осталась дома, и это, как говорил отец, даже к лучшему, будет сторожить и содержать квартиру.

Георгий Васильевич часто вспоминал потом эту свою детскую заграничную эпопею, полтора с лишком года жизни в Китае, жизни совершенно не похожей на прежнюю и на ту, к которой пришлось потом поневоле вернуться.

 

 

*   *   *

 

Жить их определили в гостиницу «Тэйшицзе» («Два льва»), которая только называлась гостиницей, но была изолированным коттеджным сеттльментом для советских специалистов. В пользовании семьи была своя «фанза», то есть, роскошный по меркам советского человека одноэтажный особняк в национальном китайском стиле, причём с собственным ограждённым двориком, а во дворике беседка, мини-пруд с декоративными рыбками, клумбы, деревца, скамейки… Питались в здешней же общей столовой, больше похожей на ресторан с официантами в белых тужурках, смотрели в кинозале фильмы, которых не увидели бы на родине. Иностранные фильмы дублировал переводчик, сидевший с микрофоном здесь же, в зале, с краю первого ряда.

Детей в школу отвозил утром автобус, взрослых на работу – персональные автомобили заграничных марок: «Форд», «Бьюик», «Остин Инглэнд», «Олдсмобил», «Татра», «Фиат» – о таких машинах прежде они могли только прочесть в журналах, да и то не в каждом. Где находилась работа русского специалиста, знал только он сам, да ещё его водитель. Где находилась русская школа, знали все, да не все могли войти в строго охраняемое ограждённое здание с вывеской на фасаде «Советская средняя школа №1 при посольстве СССР в КНР». Без малого два учебных года, весь шестой и больше половины седьмого класса проучился Гера Мохов в этой супер-пупер элитарной школе с лучшими московскими и ленинградскими учителями. Но и требования к ученикам были здесь не такие, как дома: там он был твёрдым хорошистом с претензией на отличника, здесь же без троек не обходилась ни одна четверть. Впрочем, он не слишком из-за этого переживал и не напрягался выслужиться перед учителями. Куда интереснее школы была сама здешняя жизнь.

По улицам Пекина бойко раскатывали тысячи, а может, и миллионы велорикш. Трёхколёсный, словно увеличенный детский, велосипед с приделанным сзади креслом для взрослого седока. То, что педали крутит сидящий на своём обычном велосипедном седле китаец, который за мизерную плату привезёт тебя куда хочешь, было поначалу непривычно и диковинно. Сразу их предупредили, что пользоваться велорикшей строго воспрещается, что это будет эксплуатация человека человеком, нарушителя немедленно высылают на родину. Но ведь Китай социалистическая страна, здесь правит компартия, такая же, как в СССР. Значит, что же, при социализме тоже бывает эксплуатация? А может, это вовсе не эксплуатация, а обычная услуга за вознаграждение?.. И почему пользоваться велорикшей можно всем людям, кроме советских?.. Американцам, англичанам можно, это ясно, они природные эксплуататоры, но ведь также можно полякам, чехам, румынам, немцам из ГДР, болгарам, венграм, не говоря уже о самих здешних китайцах. Но ведь все они «демократы» из социалистических стран. И всё-таки им можно. Нельзя только советским людям. Почему?.. Ответа на эти вопросы никто не давал, да их никто и не решался задавать. Привыкли обходиться без велорикш, а всё же на «эксплуататоров», которых те перевозили, поглядывали с завистью.

Изумление с невольным даже страхом пополам с жалостью вызывали встречавшиеся на улице пожилые китаянки со странной качающейся походкой. Передвигались они на культях вместо человеческих нормальных ног. «Жертвы варварской древней традиции, которой теперь положен конец», – объяснили старожилы из гостиницы. Маленькая ножка была высшей целью и мечтой дореволюционной китайской красавицы, и вот родители примерно в пятилетнем возрасте туго пеленали, перетягивали дочери ножки, чтобы они больше не росли. Пусть девочка сама растёт, а ножки будут оставаться как у пятилетней. Идиотство, конечно, умышленное калечение с точки зрения современного человека, тем более, социалистического.

Китайцы были все неразличимо одинаковы. Одеты поголовно словно какая-то трудармия, в хабэ тёмно-синего цвета, штаны и тужурки полувоенного покроя, на голове чаще всего мягкая кепка того же цвета. Было видно, что живёт обычный китаец совсем скудно, даже по меркам советского человека, который и сам жил не бог весть как широко. Владение велосипедом говорило о зажиточности среднего пекинского китайца, а если у него ещё имелись наручные часы или, того пуще, фотоаппарат, это был уже китаец прямо состоятельный, на грани обуржуазивания. Невольно тринадцатилетний Гера Мохов, у которого дома остался отличный подростковый велосипед «Орлёнок», на груди висел в футляре фотик «Смена», а на левом запястье красовались подаренные родителями к последнему дню рождения часы «Полёт», ощущал себя среди этого тёмно-синего муравейника сынком не то крупного помещика, не то владельца каменноугольных копей. Чувство баловня судьбы было, безусловно, ложным, тем не менее, приятным.

И всё, всё в Китае было другим, не таким, как на родине. Другими были люди, ну, абсолютно и решительно другими. Другой была природа – земля, трава, деревья, птицы, даже воздух был другим. Другими были дома, автомобили, музыка, кинофильмы, правила поведения вне жилища и даже в самом жилище, и, уж конечно, другим был язык. Одни иероглифы чего стоили. Невозможно поверить, что кто-то способен хотя бы часть их запомнить, а ведь их больше трёх тысяч, и каждый обозначает какой-то предмет, или действие, или чувство. А китайцы их знают, понимают, читают, вон, целые газеты, целые книги выходят состоящими сплошь из одних иероглифов. Что за странный народ, как их головы умеют разгадывать такой ребус!

За полтора года Гера Мохов так и не выучил ни одного иероглифа, во-первых, потому, что не мог их запомнить и отличить один из другого, но главное, потому, что в этом не было нужды. Он жил в окружении своих земляков и сограждан, общался и дружил исключительно с ними, так зачем же ему был китайский, да притом письменный, язык? Необходимые для случайного общения с китайцами несколько слов и кратких фраз он, конечно, освоил, это было нужно ему самому. Самое необходимое, без чего в город не выйдешь:

«Нихао» – (Здравствуйте).

«Цай цзе» – (До свидания).

«Тунчжи» – (Товарищ).

«Сеси ни» – (Спасибо).

«Сулянь чжэнь» – (Советский человек).

«Во буши сулянь чжэнь» – (Я советский, я из СССР).

«Чжунго чжэнь» – (Китаец).

«Кунья» – (Девушка).

«Сяо» – (Маленький, мало).

«Маманди» – (Подождите).

И наконец самое важное, самое необходимое любому человеку в Китае:

«Да шао чэнь?» – (Сколько это стоит?).

Впрочем, сегодня семидесятисемилетний Георгий Васильевич Мохов уже не был уверен, что правильно воспроизводит китайские словеса. Шесть с лишком десятков лет без практики, без всякой необходимости их применять не могли не понизить его звукоподражательные способности. Во всём остальном память его не подводила. Он помнил всё так ясно, словно только вчера сошёл с подножки поезда, вернувшего его из Пекина в родной город.

Помнил Великую стену, осматривать которую их всей семьёй возили дважды, это входило в обязательную культурную программу – побывать в Китае и не увидеть Великую стену – всё равно что побывать в Москве и не увидеть Кремль. Стена Геру Мохова не впечатлила. Он вообще не любил этих культурных программ, поездок бог знает куда, к каким-то храмам, подземным дворцам, усыпальницам императоров, статуям Будды, терракотовым изваяниям древних воинов, целая армия которых не так давно была откопана археологами в окрестностях столицы. Ничего интересного во всех этих древностях не было, и ездил он лишь потому, что уклониться как неотъемлемый член семьи не имел возможности.

На фото с этой самой, пропади она пропадом, Великой стены, видно, насколько она ему до лампочки – стоит он в группе с отцом, матерью и сестрой, у всех лица, как и положено, довольные, а у него физиономия кислая, скучающая, дескать, ладно, фотографируйте, только поскорее, назад мне хочется, в город, в гостиницу, к друзьям-пацанам, где у нас разных занятий, и забав, и всяких прочих подростковых дел по горло. Друзей у него здесь сразу образовалось множество, все учились в одной школе (а другой здесь просто не было), и все приехали из разных мест: кто из Москвы, кто из Свердловска, кто из Сибири – Томск, Новосибирск, Иркутск, кто из Хабаровска, и даже из Петропавловска-Камчатского была одна семья. Земляков из Ленинграда тоже было предостаточно, но Гера почему-то дружил больше с иногородними.

Запомнил он Мао Цзедуна, которого видел на площади Тяньяньмэнь во время демонстрации, уж не припомнить, какой именно. Несколько раз их водили на демонстрации в отдельной колонне советских «товарищей». Надо было идти с радостным видом и помахивать – мужчинам красными флажками, женщинам и малым детям – букетиками красных цветов. Гера малым уже не был, и потому отец всучил ему флажок. Он шёл и равнодушно, без должного воодушевления помахивал флажком с серпом и молотом, как вдруг отец взволнованно, громко сказал: «Мао Цзедун… Мао Цзедун вверху, смотрите!»… Действительно, высоко вверху, стоя за белым ограждением трибуны, делал ручкой проходящим гражданам слегка похожий на свои портреты дядечка со щекастым округлым лицом и высоким, с большой залысиной, лбом.

Видимо, он только что появился там, вверху. Гул восторга пронёсся над площадью, над всеми многотысячными, нескончаемыми колоннами в цветах и флагах. Отец схватил висевший у него на груди расчехлённый «Зоркий» и на ходу сделал несколько снимков. Потом выяснилось, снимки получились. Председатель Мао виден был на них отчётливо, запечатлён отцом навеки.

 

 

*   *   *

 

Однажды их тихий гостиничный городок охватила тревога, едва не переросшая в панику. Город Пекин обезумел. Народ высыпал на улицы и бил в барабаны, в кастрюли, в тазы, в днища опрокинутых бочек, поджигал петарды, ракеты, ленты хлопушек, рвавшихся пулемётными очередями, при этом все орали, хрипели, визжали, улюлюкали… Солдаты вышли из казарм и палили вверх из винтовок, стараясь попасть по воробьям, очумело мечущимся от дерева к дереву, не понимающим, что и зачем происходит. А происходило их, воробьёв, истребление. Кто-то наверху решил, что воробьи – большое, если не единственное, зло, вредящее народному хозяйству, что если бы их не было, урожайность на полях повысилась бы втрое. Шум должен был не дать воробью опуститься, присесть где-то для отдыха – он обессилит, и его можно будет пришибать каким угодно способом. По городу демонстративно ездили машины с кузовами, полными убитых воробьёв. Гирляндами из мёртвых серых птичек были обвешаны деревья, ограды и даже велосипеды энтузиастов. Компания завершилась полнейшим успехом. Китайские газеты писали о многих миллионах истреблённых воробьёв как о великой победе народа над тёмными силами неразумной природы. Много позже, года через три или четыре, в советских газетах сообщили, что, оказывается, воробьи ничему не вредили, а, напротив, поедали вредных насекомых, стало быть, были полезны. Урожайность не повысилась и даже стала ещё ниже. Ошибочка, как говорится, вышла.

А лето… Эх, что за лето было тогда у советских пекинских людей. В городе оставались только привязанные к своей важной работе мужчины да немногие женщины, служащие в посольстве, торгпредстве и всяких прочих загранслужбах и представительствах. Все несовершеннолетние и свободные от каких-либо обязанностей взрослые граждане перемещались к морю. Организованно, группами пригородным поездом до грузового огромного порта Тяньцзинь, оттуда – поджидающими их служебными автобусами до Бэйдахэ. А что такое Бэйдахэ? Это как Сочи на китайский манер, только просторнее, привольнее и природой богаче. Жарища летом несусветная, не все советские северяне способны её выдержать, бывало, что сбегали назад в город, но в остальном лучшего отдыха не придумаешь.

Море называется Жёлтым, а по виду оно изумрудно-прозрачное, тёплое, ласковое, с идеальным для пляжных утех широким песчаным берегом и тропической густой зеленью. Посёлок выстроен, спланирован специально под семьи иностранных, читай – советских, специалистов, двухэтажные каменные коттеджи с балконами поднимаются пологим ярусом от моря вместе с местностью, разделяет его главная улица, спускаться по которой утром к морю удовольствие, а подниматься в конце дня утомлённому солнцем и просолённому морем курортнику – затруднительность.

Море тамошнее удивляло, если ты не видел и не знал другого, кроме Чёрного. В Чёрном море солёность невелика, ощущаешь её разве что языком. Жёлтое море насыщено словно рассол, забудешь насухо вытереться полотенцем – вскоре станешь блестеть, как слюдою осыпан. А уж живности в нём – никакого сравнения с Чёрным. Местные китайские рыбаки приводили утром свои джонки с ночной рыбалки, так можно было только дивиться богатству и пестроте их улова. Плоские, раскидистые, похожие на дельтаплан скаты с верёвочными хвостами двухметровой длины; молодые акулы, ещё трепещущие, двигающие хвостами, разевающие пасти с рядом таких зубов, один вид которых подсказывал держаться от них дальше; осьминоги, впившиеся присосками своих щупальцев в борта лодки, не желающие от неё отрываться для окончательного решения своей судьбы; угревидные зубатки с мордой, напоминающей, если смотреть спереди, человеческий злобный лик; мурены, рыбы-меченосцы, целые груды мелкой, как здесь считалось, а по мерками среднерусского человека, очень даже солидной разновидной рыбы…

Сами пацаны из русских отдыхающих ловили на удочки (наживка могла быть любая, хоть хлебный мякиш, хоть колбасные обрезки) противных на вид зеленоватых рыбёшек, которых здесь звали морскими собаками. Они были несъедобны, но имели интересное свойство раздувать на воздухе своё белое брюшко до размеров теннисного мяча. У пацанов всегда были заготовлены два камня. На тот, который побольше, они укладывали раздувшуюся «собаку», а другим по ней били. Надутое пузо звучно лопалось, и рыбёшка прекращала своё собачье существование.

И вся эта чудесная жизнь, и дачно-курортная, и городская пекинская, кончилась так же неожиданно и непредвиденно, как началась. Отец стал день за днём выглядеть всё озабоченнее, всё серьёзнее, обслуживающий китайский персонал перестал быть улыбчивым, безоговорочно приветливым, в нём явно что-то изменилось, и не в лучшую для наших людей сторону. Наконец отец безрадостно объявил, что в самом скором времени они уезжают, покидают гостеприимный Китай. И не только их семья, многие специалисты будут вынуждены покинуть его раньше времени. Контракт у Мохова был ровно на два года – уезжают они, не доработав пяти месяцев. Но почему? Ведь прежде был разговор о продлении командировки ещё на год. Почему да почему… По морковке да по кочану, хмуро отвечал отец. Обстановка изменилась, ситуация такая. А какая?.. А вот это не нашего ума дело, на то есть начальство, причём самое высокое.

Не навек оказались братьями, вопреки песне, русский с китайцем. Обозначился поворот в межгосударственных отношениях, так сообщили газеты. Руководители Китая стали называть советских руководителей ревизионистами, а советские китайских – начётчиками и сталинистами. Не надо, дескать, было нашим так уж усердно разоблачать культ личности, совсем выбрасывать Сталина на свалку истории, а тело его выносить из Мавзолея. Не одобрил, дескать, этого председатель Мао, боготворящий товарища Сталина, сам в новые Сталины явно метящий. Ну да ничего, уехали нормально, ещё в мирной обстановке, и вещей накупленных, в фанерные ящики грамотно упакованных, вывезли предостаточно, в том числе и тот роскошный, экзотический, на десять персон, чайный сервиз ручной росписи. Это уже позже отношения пошли такие, что стрельба открылась на границе, и уже не то, что братьями, а злейшими врагами стали называть друг друга…

В родной школе, куда Гера Мохов вернулся под окончание седьмого класса и где сразу выдвинулся чуть не в отличники, его потом долго, до самого аттестата, звали «китайцем», «китаёзой», «сяо линем» и всякими другими прозвищами на китайский манер. Но не злобно звали, а по-доброму, шутливо. Определённо завидовали его путешествию на край света и его, пусть недолгому, обучению в какой-то крутой супершколе, да ещё «при посольстве».

Вот это самое, все эти наблюдения, переживания, картинки той давнишней заграничной жизни и вознамерился перенести на бумагу пятидесятилетний уже Георгий Васильевич Мохов. Вознамерился да не сподобился. К писательству таланта нет и не было, и никакой Подсуев не помощник в таком деле. Свои чувства, свои мысли, своя память, а перо, значит, чужое? Нет, такому не бывать. Не вышло дело, ну и ладно. А может, и хорошо, что не вышло. Всё в полноте, как было в жизни, никакой гений выразить не сумеет. Мысль изречённая есть мысль неполная. А в памяти оно как было, во всей целости, как в сейфе. Память – лучшее хранилище воспоминаний.

 

 

*   *   *

 

Тёплый августовский вечер, а пожалуй, уже ночь, к тому же вместе с днём рождения, к тому же после рюмочек и бокалов согревающих душу напитков, да ещё здесь, перед воротами учебного заведения, с которым у обоих связано столько детских воспоминаний, образов, чувств, всё это настраивало на сантименты, на неизбежное «а ты помнишь?»…

Зудин, кажется, забыл уже, что только что спешил домой, что шли они к метро.

‒ Слушай! – озарило вдруг его, и он даже хлопнул себя по лбу. – Слушай, а ведь и твой отпрыск, твой Антоха, в этой же школе учится. Правда ведь?..

‒ Конечно. Где ему ещё учиться, если не здесь. Законно, по прописке, по адресу проживания.

‒ Едрёна вошь, Сандрелли, это что же получается – твой отец, потом ты, а теперь твой сынуля, и все в одной и той же школе, от первого до последнего класса! Получается как бы династия. Такое где ещё найдёшь! Об этом в газете надо написать, семью вашу прославить!.. Династия, именно династия!..

Мохов прежде не задумывался об этом факте, не усматривал в нём ничего достославного. Учились где положено, в ближайшей к дому школе, звёзд с неба не хватали, в круглых отличниках не ходили, во всяком случае, он, Александр. Вот отец, это да, тот, кажется, с серебряной медалью кончил, так у него и жизнь вон как интересно повернулась, аж в Китае привелось не просто побывать, пожить и поучиться там. У среднего же Мохова, у Александра, ничего особенного, всё по среднему, ни плохо, ни уж очень хорошо. Антошка тоже учится спокойно, ровно, без провалов и без взлётов. А что династия… ну, пусть династия. Династия – это идея. Пусть будет династия. Только что с того, куда её пристроить, как использовать?..

‒ Династия, династия! ‒ воодушевлённо балагурил Зудин, ухватившийся, как видно, за эту идею. – Памятную доску на фасад, немедленно! Антохе вашему медаль на грудь как продолжателю и охранителю традиции!

‒ Там уже такая доска есть, какой-то хмырь из перестроечных прорабов в ней учился, когда помер, или нет, погиб, доску прифигачилили.

‒ Да?.. Хочу посмотреть, какого это придурка там увековечили, пошли, показывай!

‒ Да что ты, школа не работает, каникулы, во-первых, потом всё заперто, территория под сигнализацией, смотри, какие ворота, танком не прошибить…

‒ А на что нам ворота, мы с тобой разве когда-то ходили через ворота?

Мохов весело, с охотой, подтвердил, что да, через ворота не ходили, свои партизанские тропы имелись у пацанов из их дома и нескольких окрестных домов. Но не могли же сохраниться эти тропы в нынешние времена, при всяческих охранных строгостях, при электронике и видеокамерах с функцией инфракрасного наблюдения. Это всё, конечно, в прошлом. Впрочем, кто их знает, эти строгости, насколько они строги. Вот, Антоша учится в этой школе, а ходит ли он в неё как паинька через ворота, или кратчайшим, как когда-то отец, путём, Мохов понятия не имеет. К стыду своему (он об этом только сейчас подумал) в качестве родителя он в школе ни разу ещё не бывал, вполне справлялась с этой задачей жена Антонина.

Лет пять назад или чуть больше проходил он мимо школы, увидел распахнутые ворота, никакой охраны рядом не было, прошёл во двор, постоял в задумчивости перед знакомым, разве что подновлённым на современный манер, фасадом. Вспомнил, что ходил он в школу с Витькой Зудиным вовсе не через эти ворота. От дома у них была проложена через запущенный сквер тропа к боковой школьной ограде. Любая из сторон треугольника всегда короче двух других сторон, закон геометрии в действии. В ограде одна штакетина подпилена внизу, верхний конец закреплён, но поворачивается, если подналечь. Вот вам и лаз, для пацанов очень удобный. Интересная была тогда житуха, вольная, немного хулиганская. В стране всё было наперекосяк, ломались устои, отменялись незыблемые, казалось бы, правила, а новые вводить не спешили, или вводили, а назавтра отменяли, новые вводили, такие же невразумительные, зыбкие. Но даже в той обстановке с их незаконным пролазом школьное начальство пыталось бороться, штакетину не раз и не два закрепляли, заменяли, вывешивали табличку «Проход воспрещён». Курам на смех, конечно, табличка тут же исчезала, штакетина вновь подпиливалась, а однажды была даже удалена к чертям собачьим, целую неделю дыра в ограде зияла на удивление и радость всем пацанам. Неизвестно было, кто своими руками и своим инструментом боролся за свободу пролаза, видимо, кто-то из самых старших безбашенных учеников. Так всё и длилось с переменным успехом до окончания друзьями школы. Но сегодня-то какой там может быть пролаз, ограда в прошлом была из крашеных древесных брусьев между кирпичными оштукатуренными столбиками, а теперь вон – столбики бетонные, ограда металлическая, непролазная, раза в два выше прежней.

‒ Идём, идём, я просто место то хочу посмотреть, историческое ведь! ‒ настаивал Зудин.

‒ Да, пожалуй, историческое, ‒ признал Мохов. Ему было без разницы, но почему бы действительно не посмотреть, ведь сам он домой, на метро, не спешил.

Теперь нужно было немного вернуться назад, достичь начала изгороди, точнее говоря, угла, завернуть вправо, пройти вдоль нефасадной боковой её части до чахлого, похожего скорее на пустырь, скверика и дальше пробраться или даже продраться по нему до того заветного когда-то места, где были тропинка и пролаз. Здесь было темно совсем уже по-ночному. Уличные фонари светили издали сквозь редкую листву да ещё в большем далеке светил огнями дом, из которого они только что вышли. Только что тут разглядишь в кромешном ночном мраке?..

‒ Есть, есть!.. – в полном восхищении воскликнул Зудин, указывая себе под ноги. – Не зарастёт сюда народная тропа! Это ж надо же, ведь в это же трудно поверить!

Действительно, нагнувшись и приглядевшись, Мохов различил в траве отчётливую утоптанную дорожку, одним концом уходящую в сторону дома, а другим подводящую к изгороди, возле которой они теперь стояли.

‒ Ну да, тропинка, ‒ с удивлением констатировал он. – И что дальше, где пролаз-то?..

‒ Должен, должен быть… Не может его не быть… Если есть тропинка, значит, есть и пролаз… Ч-чёрт, как тут темно… А ну-ка, посвети смартфоном…

Мохов послушно извлёк из кармана предусмотрительно захваченный при выходе из дома смартфон, без которого он по привычке даже к мусорному контейнеру с ведром не выходил, и засветил огонёк.

‒ Что же тут… как же тут… должно быть, обязательно должно… ‒ бормотал Зудин, обшаривая по низу прутья ограды в том месте, где в неё утыкалась тропинка.

‒ Сейчас мы похожи на агентов иностранной разведки, делающих закладку для своих связников. Иноагенты, одним словом, ‒ очень остроумно высказался Мохов.

‒ А может, на наркокурьеров, которые пришли забрать из закладки товар. Чем хуже, а?.. – давясь от смеха, предположил Зудин.

Что-то звякнуло под его рукой, скрежетнуло, и высокая стальная штакетина поползла нижним концом в сторону, открывая ход с широким нижним, сужающимся кверху пролазом. Даже на глаз было понятно, что боком в него пройдёт хоть подросток, хоть взрослый, если он не слишком толст.

‒ Ура-а-а… ‒ не в полный голос, но с искренним ликованием отреагировал Зудин.

‒ Невероятно. Просто мистика какая-то. Двадцать пять лет прошло, три поколения учеников сменилось, а традиция живее всех живых…

‒ Преемственность поколений!.. Чем нынешние парни хуже нас тогдашних?.. Нет, правильнее – чем они глупее?.. Ходить вокруг, когда можно напрямик… И ты погляди – это ведь не ножовкой подпилено, болгаркой! И ведь притащил кто-то, не поленился, да ещё аккумуляторную, подключиться здесь негде. Ай молодцы ребятишки, ай молодцы!..

‒ Снимаю шляпу, молодцы, конечно.

‒ Ну, так пошли?

‒ Куда?.. – не сразу понял Мохов, хотя не понять было трудно, Зудин указывал в открывшийся проём и даже просунул уже в него ногу. – Да зачем же?..

‒ Ну вот ещё, «зачем», шли-шли, искали-искали, нашли, а теперь «зачем». Пройдём, глянем на родное место да вернёмся. Ты обещал показать доску мемориальную.

‒ Ничего я не обещал, я просто сказал, что она есть, что я её видел. Я даже не помню, кто там увековечен.

‒ Так вот и глянем, кто, мне интересно, школа ведь моя такая же, как и твоя.

‒ Ну, не знаю… Мне лично неохота туда лезть… Хотя, раз уж пролаз наш знаменитый… Эх, где наша не пропадала! Вспомним молодость, тряхнём стариной!..

Зудин легко, без зацепок, не особенно даже пригнувшись, пробрался через дыру, Мохов так же свободно проследовал за ним. Стало понятно, почему пролаз возможен и существует, по-видимому, долго: в этом месте вдоль всей ограды со стороны двора тянулся густой кустарник, заслоняющий ограду в нижней части. Раздвинуть кустарник и пройти сквозь него оказалось нетрудно.

Пока они брели по тёмному пустынному двору, совсем уже чужому, не похожему на тот, каким они его помнили, Мохов старался извлечь из памяти имя знаменитого бывшего ученика, увековеченного мемориальной доской. Наконец вспомнил. Это был деятель перестроечных лет, экономист, финансист и даже на короткое время после распада империи член правительства. Пал жертвой киллера из-за своих демократических взглядов и за патриотическую финансовую политику, которую вёл против интересов мафиозных сил. Они-то, эти тёмные силы, его и приговорили, и укокошили средь белого дня, когда он садился в свой правительственный чёрный лимузин. И тут же Мохов вспомнил, что спустя несколько лет после его гибели журналисты раскопали, а следователи нехотя подтвердили, что укокошили деятеля вовсе не за честность и демократичность, а за то, что действовал не по «понятиям», а сам был членом и ставленником этих самых мафиозных кланов, разошёлся с ними в денежных расчётах, проще сказать, кинул их на бабки, переоценив при этом свои силы и свою неуязвимость. Ах, как неловко, стало быть, вышло у школы с этой мемориальной доской. Хотя, конечно, этот хмырь наверняка действительно учился в школе пятью или семью годами раньше Мохова и Зудина…

Двор был освещён на удивление плохо. Собственно, освещено было только само здание школы, на стенах его торчали изогнутые светильники «кобра», дающие зеленоватый, неживой, могильный свет. Нет, ничего особенного не почувствовал Мохов от приближения к своей альма-матер, никаких приливов ностальгии, никаких душевных умилений, никаких подступающих к горлу комков. По-видимому, и Зудин ничего похожего не испытывал, они спокойно огибали здание, осматривая его разве что с любопытством, шли к парадному входу, где должна была висеть та самая мемориальная доска. Но никакой доски, как ни искали, не нашли.

Когда-то доска была точно, и вот теперь её нет. Мохов помнил, где она висела – слева от парадной двери на высоте чуть выше человеческого роста. Память его не подводила, следы от доски оставались. Закрашенные, но всё же различимые углубления с дырочками от креплений, четыре, по числу углов вытянутой прямоугольной доски.

‒ Ну и где же твой мемориал?

‒ Как видишь, уже нет. Ликвидирован.

‒ С какой стати?.. почему?..

‒ Переоценка ценностей, по-видимому. Изменение политической линии.

Мохов назвал имя того деятеля, прежде возносимого и прославляемого, ныне явно ниспровергнутого, политически разжалованного.

‒ Ах, вон кто… Я его немного помню, он считался геройски погибшим. А теперь, значит, вперёд ногами и на вынос. На свалку истории… Как у нас всё шустро делается, ветерок другой подул, и блямс – сегодня ты герой, а завтра в голове с дырой.

‒ В данном случае даже в буквальном смысле. Ему, кажется, голову прострелили.

‒ Боже мой!.. А где сейчас у них актовый зал?.. Тогда был на четвёртом этаже.

‒ Я думаю, и сейчас он там же. Помнишь, он был двухсветный, окна на ту и другую сторону выходили…

Они задрали головы и вглядывались, стараясь угадать среди тёмных окон последнего четвёртого этажа актовый зал, памятный им по многим мероприятиям, иногда интересным, чаще ‒ муторно-официозным. Окна были уже другими, чужие незнакомые окна с белыми стеклопакетами, которых не существовало в те времена.

‒ Да и фиг бы с ней, с этой доской. Пошли нафиг отсюда…

Лязгнули ворота, вспыхнул свет сразу двух рефлекторных фонарей на столбах, стремительно вкатившаяся машина, за нею вторая, ослепили их неправдоподобно ярким белым светом. Чёрные фигуры силуэтами метнулись к ним, и голос рявкнул в мегафон раскатисто и угрожающе:

‒ Не двигаться! Руки за голову! Не двигаться, мать вашу, кому сказано!.. Лицом к стене! К стене, к стене, ваш-шу так-растак!.. Держать руки за головой!..

Сообразив с неожиданной даже для него самого быстротой, что именно происходит, Мохов полушёпотом скороговоркой успел бросить Зудину:

‒ Пацанов не выдаём, о пролазе знать не знаем, на территорию вошли через ворота, они не были заперты, всё остальное как есть, скрывать нам нечего.

‒ А ну, не шептаться! Молчать пока не спрашивают! Кто такие, как сюда проникли?.. Вот ты, который шептался, отвечай!

‒ Повернуться-то можно?

‒ Говори как стоишь, твою м-мать!..

‒ Извините, мы не знаем, кто вы. Представились бы для начала.

‒ Представиться? Это запросто…

Удар по обеим ногам под колена чем-то гибким, наверняка резиновой дубинкой, подсёк Мохова, и он рухнул бы, если бы не ухватился за стену, не впился бы в неё растопыренными пятернями. Всё же сполз, присел, но тут же получилось выпрямиться. Удар не был слишком сильным, тот человек и не хотел свалить Мохова, только вразумить.

‒ Стоять смирно, никаких движений не делать, ноги расставить, рук с головы не снимать!

Кто-то пока ещё невидимый подошёл сзади вначале к Мохову, затем к Зудину, тщательно ощупал, огладил каждого с воротника до башмаков, шарил и в подмышках, и между ягодиц (неглубоко), и в промежности. Отобрал у каждого ключи от квартиры, смартфоны, у Зудина барсетку с деньгами и банковским картами. Закончив, отошёл.

‒ Вроде, ничего, кроме этого, ‒ сказал другому негромко.

‒ Теперь медленно, руки остаются за головой, оба поворачиваемся.

Свет в глаза был уже не такой яркий, стало видно, что светили прожектора на крышах обеих машин. Стояли полукругом человек с десяток, все в чёрном или тёмно-синем, в руках у четверых короткоствольные автоматы. Один, явно главный, без автомата, стоял чуть сбоку, задавал вопросы и командовал.

‒ Кто такие, как проникли на объект, с какой целью?..

‒ Простите, ‒ начал Зудин, он уже пришёл в себя от первого шока и принялся умело изображать наивного простака. ‒ Простите, но что происходит, кто вы такие? Мы себя назовём, нам скрывать нечего, но вы-то кто?.. Простите, конечно, но это вы к нам обратились, а не мы к вам, вы должны представиться первыми.

‒ Права качаешь?

‒ К тому же вы неэтично действуете, на «ты» обращаетесь.

‒ Ах, ты, м-м… твою…

Командир вырвал из рук рядом стоявшего дубинку, сделал порывистый шаг к Зудину, остановился, как бы изо всех сил сдерживая себя.

‒ Нехорошо, ‒ с плаксивыми интонациями протянул Зудин. – Мы послушно держим руки, как вы указали, во всём подчиняемся, а вы нас бьёте. Как-то это несолидно, не по-мужски. Мы мирные граждане, просто шли мимо, видим ‒ ворота не заперты, а мы в этой школе когда-то учились, посмотреть хотели, вспомнить, и делов-то…

Из-за угла вывернули, подошли к старшему и стали что-то негромко докладывать двое без автоматов, с фонарями. Несомненно, они обходили двор, искали что-то или кого-то ещё. Доклад был для задержанных благоприятный – ничего подозрительного не обнаружено. Старший подошёл к двери, подёргал её, осмотрел снизу доверху, отошёл на несколько шагов, осмотрел с расстояния, явственно стал спокойнее. Повернулся к своим, спросил у кого-то: «Что с воротами?» – «Да вроде ничего, в порядке». Тогда решительно громко скомандовал: «В отдел!».

Руки разрешили опустить, повели и усадили в разные машины, на каждого два конвоира, справа и слева. За локти не держали, но были сильно настороже, глаз не спускали – только дёрнись, говорил весь их вид. Лица затянуты балаклавами, видок, что и говорить, устрашающий.

Ехали недолго, минут семь или восемь. Может быть, десять. Не считая водителя и Мохова, задержанного, в машине были ещё четверо, машина специальная, поместительная. Остановились, вышли одновременно все из обеих машин. Мохов первым делом взглянул… похоже, всё в порядке, Витя Зудин какой был, таким и вышел из машины, не припугнутый и не помятый, и даже что-то вроде юморной недоумённой улыбочки на лице – что, дескать, за странности, куда и для чего нас завезли?..

‒ Заходим спокойно, руки держим на виду перед собой, никаких резких движений, иначе наручники, спецсредства…

Теперь при нормальном освещении в этом казённом дворе Мохов разглядел на плечах старшего четыре малых звёздочки – капитан, получается. Двор был обнесён глухой оградой, въехали они через ползучие ворота, которые как раз за ними закрывались, створка медленно с гудением ползла на роликах, замыкая пространство. Высокое серое здание, вход не парадный, для служебных случаев, вот, вероятно, для таких.

В каком-то просторном предбаннике им указали сесть на длинную скамью вдоль стены поодаль друг от друга, между ними сел один из конвоиров, двое стали наготове по бокам у каждого. Балаклавы у них теперь были закатаны, открылись лица, обыкновенные лица обыкновенных служивых парней. Один смотрел на доставленных настороженно, другой как бы с любопытством.

‒ Давайте одного, ‒ сказал выглянувший из кабинета полицейский лейтенант.

‒ Пошли, ‒ тронул за плечо Зудина конвоир. Они скрылись в кабинете.

Меньше чем через десять минут Зудин вышел, велели войти Мохову. Конвоир вошёл вместе с ним и стоял вплотную «над душой», пока лейтенант задавал вопросы и записывал ответы. Сесть почему-то не предложил, хотя стул для подследственных, как и полагается, в кабинете имелся. Вопросы задавал он самые элементарные: фамилия, имя, отчество, дата рождения, адрес регистрации, адрес фактического проживания; всё то же самое о товарище, вместе с которым был задержан; каким способом и с какой целью проникли на территорию детского образовательного учреждения; что ещё имели с собою, кроме изъятых смартфонов… Расписаться предложено не было, стало быть, это ещё не допрос, всего лишь установление личности. Изъятые ключи, барсетка и смартфоны лежали на столе у лейтенанта. Мохов сделать попытку этим воспользоваться.

‒ Извините, у меня жена дома осталась, будет беспокоиться, я вышел только проводить товарища. Разрешите позвонить, предупредить.

‒ О чём? ‒ лейтенант иронически поднял брови.

‒ Ну, я ведь задержан. Вот об этом.

Лейтенант подал рукою конвоиру знак: уводи.

Потом сидели в коридоре очень долго. Лейтенант выходил из кабинета, удалялся куда-то, возвращался, снова удалялся и возвращался, минуты тянулись, тянулись… Переговариваться не разрешали, заставили отсесть друг от друга ещё дальше. Даже переглядываться не давали, заслоняли Мохова от Зудина и Зудина от Мохова. Должно быть, час прошёл в таком сидении.

Мохову подумалось, что в этом положении лучше всего подремать, он и глаза пробовал закрывать, но никак не дремалось. В голову так и лезли мысли, соответствующие ситуации. Что же теперь будет?.. Что не будет ничего хорошего, это ежу понятно, но – насколько? Конечно, ничего запретного при них не найдено, и никакого взлома не было ‒ так это пустяки, придумают, в чём обвинить. Очень плохо, что это школа, детское образовательное учреждение, за козни против детей карают особенно строго. Школа на каникулах, пустая, это хорошо. Но ведь они, то есть, возможные преступники, могли проникнуть, чтобы заложить взрывчатку или распылить заразу, а каникулы через две недели кончаются. И теперь доказывай, что ты не верблюд, не злодей. По закону они с Зудиным ничего доказывать не обязаны, могут просто отрицать, а доказывать обязаны те, которые их задержали. Так ведь докажут, накрутят, из пальца высосут, это всё они умеют. Ах, плохо, плохо дело… Плохо обернулся их дурацкий – это теперь уже точно ясно, что дурацкий! – поход на школьный двор за ностальгией. Отпустят не скоро, если вообще отпустят. Антонина будет волноваться, и уже наверняка волнуется, станет ему звонить… В любом случае скоро узнает о происшествии. Затем Антошка вернётся из лагеря, и тоже узнает.. Стоп… Антошка!..

Учится в этой же школе. Сын – учится в этой школе. А потому он, Мохов, никак не мог задумывать против школы диверсию. Против своего же сына. Вот он, довод. Очень веский. Фактически, алиби. Да… но это лишь с его точки зрения. А для этих громил в чёрной форме с погонами, для них это может быть – тьфу!.. Что угодно способны придумать, какое угодно обоснование, им только бы человека законопатить. Как наши следователи умеют натягивать сову на глобус, всем известно. В самом крайнем случае придумают сопротивление при задержании, вот арест и обеспечен. Плохо, плохо дело, очень плохо… Да ещё, это надо же, в день рождения… Хорош же юбилей, надолго в памяти останется!..

‒ Та-ак… Поднимаемся, идём за мной, ‒ сказал возникший в коридоре капитан, тот самый, который задерживал.

И вид его, и то, как он это сказал, казалось бы, не должны были обещать приятностей, но что-то в нём уже изменилось. Обозначилась в нём помягчелость, будто он по привычке или по должности всё ещё старался быть суровым, а настоящей суровости уже не было. И ещё, вот чудо, повёл он их один, а конвоирам приказал: к машинам, и там ждать.

Прошли по коридору, завернули один раз, второй, третий… остановились перед неким важным кабинетом. Ну, не так, чтоб очень важным, но это была уже не дежурная часть, на кабинете табличка: заместитель начальника отдела полиции номер такой-то – и фамилия какая-то.

‒ Ожидаем здесь, ‒ скомандовал капитан и, вот ещё одно чудо, зашёл один в кабинет, оставил друзей перед дверью стоять без надзора. Они переглянулись с удивлением. И даже дверь не плотно притворил, из кабинета голоса невнятно доносились, голоса какие-то не злые, а напротив, оживлённые, дружбанские.

‒ Заходим! ‒ Капитан, загадочно усмехаясь, впустил их в кабинет, а сам исчез, старательно притворив за собою дверь, словно сбывая их, своё дело закончив.

Из-за стола навстречу им поднимался с видом почему-то не грозным, а скорее любопытствующим, человек в майорских погонах, возраста ещё не позднего, но и не слишком раннего, пожалуй, близко к возрасту задержанных. Сразу бросились в глаза смартфоны, ключи и барсетка, переместившиеся с прежнего стола на этот, рангом выше.

‒ Ну-ка, ну-ка, дайте мне взглянуть на вас, ночных школьников, ‒ говорил майор, картинно перегнувшись через стол и всматриваясь в лица подневольных визитёров. – Значит, учились в той школе, значит, проходили мимо, глядь – ворота не заперты, зайдём, значит, посмотрим, поклонимся родным стенам – значит, так?..

‒ Примерно так, ‒ с достоинством подтвердил Зудин. – Именно шли, увидели ворота и зашли. На минутку зашли, честное слово.

‒ Я ему доску ещё хотел показать мемориальную, она там у входа висела, ‒ скромно дополнил Мохов.

‒ Сто лет уже как не висит.

‒ Но я же не знал, что убрали. Когда-то ведь висела.

‒ А у вас, маэстро Мохов, день рождения сегодня. Юбилейный, тридцать пять!

«Откуда он…», ‒ готов был уже удивиться Мохов, но успокоился – из документов, конечно. Всё у них про всех записано в компьютерной базе, к тому же сам он всё и сообщил лейтенанту.

‒ Итак, вы, граждане Зудин и Мохов, утверждаете, что в этой школе учились. И надеетесь, что я вам поверю? – с непонятной весёлой улыбкой спросил майор.

‒ Так и было, мы учились, это можно проверить.

‒ А я уже проверил. Покопался в памяти, и убедился. Вспомнил. Пятый, шестой и седьмой «В» – правильно? Саша Мохов и Витя Зудин из шестого «В» – правильно? В среднем ряду на одной парте, на камчатке сидели – правильно?.. Мужики! Вы почему своих не узнаёте, блин горелый! Однокашники хреновы!.. Ну, вспоминайте, узнавайте!..

Мохов с Зудиным остолбенело уставились на майора, рассматривали во все глаза. В памяти Мохова что-то начало шевелиться. Мысленно отмотать назад двадцать с лишком лет, вспомнить всех одноклассников, такое под силу не всякому. Но были ведь фотографии, каждый год снимались классом, эти фотографии он помнил, и мальчишек всех мог назвать по фамилии, глядя на фото. Баженов… Базанов… Базаров… нет, нет… Баш… Буш… Бушиев… Бушуев? Конечно, Бушуев!.. И звали того Бушуева – Паша, то есть, Павел!

‒ Павел Бушуев?.. – не слишком всё же уверенно сказал Мохов.

‒ Вот это да, вот это память! Пятёрка! Мохов – тебе пятёрка с плюсом. Садись!..

‒ Значит, угадал?

‒ Ещё как угадал. Чего стоите, мужики, берите стулья, придвигайтесь! Мать честная, это надо же, товарищи школьные, одноклассники!..

‒ Дело тут не столько в памяти, ‒ пояснил, усаживаясь, Мохов, сколько во внешности. – Она ведь со временем иногда так изменяется, что человека не узнать, а у вас…

‒ Никаких «выканий», только на «ты», сейчас – только на «ты»!..

‒ Хорошо… А у тебя, Павел, внешность изменилась, но не сильно.

‒ Ну, порадовал! А ведь мне тридцать пять в феврале стукнуло. Тебе сегодня, а мне вон когда, я тебя обогнал в этом деле. Значит, отмечали?

‒ Не без этого, конечно.

‒ И под мухой мимо школы шли, и… Только не заливайте мне, что ворота были открыты. Допытываться не буду, можете не говорить, но интересно – как вошли?

Мохов помолчал, посмотрел на Зудина, тот жестом и глазами показал: да какая теперь разница, чего там скрытничать.

‒ Пролаз там стародавний есть, ещё когда мы учились, пользовались им.

‒ Знаю, знаю! Со стороны ваших домов, в сквере. И он ещё существует? Ну, картина!

‒ Существует и служит замечательно новому поколению. Мы решили его не сдавать, не подводить пацанов, но раз ты спросил…

‒ Я ничего не спрашивал, ты ничего не говорил. Надеюсь, он не слишком заметен?

‒ Вообще не заметен. Замаскирован, как в боевой обстановке. Мы знали, где искать, поэтому нашли.

‒ Ну и лады, вопрос закрыт. Теперь вопрос другой. По поводу вас…

Мохов внутренне напрягся. А что такое? Почему опять по поводу нас?.. Разве не всё уже ясно, разве вопрос не закрыт как ошибочно начатый? Ведь ты на нашей стороне, майор Бушуев, так чего ещё?..

Бушуев подался вперёд, навалился мундирной грудью на стол, сложив перед собою крест-накрест ладони, и приглушённо заговорил:

‒ Ребята, вы что, охренели?.. Вы мозги свои дома оставили?.. Это же надо придумать – в ночное время на охраняемую территорию школы проникнуть. Пацан двенадцатилетний, и тот подумал бы, прежде чем туда лезть. Вы в какой стране живёте, какое время на дворе?.. Что происходит вокруг, вы вообще в курсе?.. Прикиньте, а?.. Да вас принять за диверсантов, за террористов каких-нибудь – милое дело! Вы, небось, думали, что вас никто не видит, как вы по двору шастаете. Отлично вас видели, инфракрасная камера над воротами весь двор перед фасадом охватывает. Задний двор, откуда вы проникли, конечно, не виден, но хватило и переднего, чтобы группа быстрого реагирования выехала. Три минуты, и они на месте. И что дальше? А дальше могло быть очень и очень хреново. Но вам сильно повезло. Трижды. Что я дежурю по району именно сегодня – это раз. Что капитана Скрыпникова давно знаю, и он меня давно знает – это два. Другой бы меня слушать не стал, их служба мне не подчиняется, скорее, я ей подчиняюсь. Когда я ваши личности установил и понял, кто вы такие, я ему объяснил. И повезло, что день рождения, это третье. Скрыпников только тогда совсем смягчился, когда я указал на дату. Ну, ладно, говорит, раз день рождения, тогда понятно. Выпили лишнего, потянуло на подвиги. Идиоты, придурки, конечно, но с кем не бывает. А уж когда я объяснил ему, что к тому же мои одноклассники, ну, тут он совсем махнул рукой. Передал мне под мою ответственность. Это ему спасибо надо сказать, ему, а не мне!

‒ Но он же капитан, а вы… то есть, ты – майор, ‒ высказал недоумение Зудин.

‒ Да хрена ли с того! Их служба по факту всех служб главнее. Не по закону, закон на этот счёт туманный, а по факту. Врубаетесь, что за служба?

Бушуев многозначительно замолчал, переводя взгляд с одного на другого.

Мохов с Зудиным переглянулись и кивнули: да, врубаемся, соображаем.

‒ Ну и всё. Закрыли тему. Вам наука. Соображайте лучше в следующий раз, чтобы не нарваться. А сегодня просто повезло, и это хорошо. К тому же этот день рождения…

Неожиданно Бушуев резко поднялся из-за стола, в несколько шагов достиг двери, вставил в замочную скважину ключ и дважды повернул. Зачем-то заперся с гостями в кабинете. Но зачем?.. Бушуев открыл дверцу шкафа с папками, скоросшивателями и всякой другой канцелярщиной, пошарил в глубине, там звякнуло стекло, на свет появилась пузатенькая бутылка с жидкостью чайного цвета, а за нею три стаканчика изящной формы, не слишком объёмных, скорее не стаканчики, а стопки.

‒ День рождения заслуживает поздравления, ‒ пояснил майор, расставляя стопки и отвинчивая крышку бутылки.

– А также продолжения, – подхватил в рифму Зудин.

– А также удивления, – завершил трёхстишие Мохов, действительно удивлённый, и, конечно, удивлённый приятно, таким поворотом событий.

Обстановка окончательно разрядилась, сделалась почти домашней. Из тумбы письменного стола майор достал коробку с печеньем, там же обнаружилась пара шоколадных батончиков. Получался целый пир. Первый тост был, естественно, поздравительный – Мохову. Второй – за школу, за родную школу и особенно за родной шестой «В». Почему-то именно за шестой, хотя учились и до шестого, и после. Зудин, правда, переехал в другой район и школу покинул, но это произошло к концу седьмого. Шестой класс в памяти отпечатался у всех ярче, а почему, неизвестно. Третий тост был за здравие капитана Скрыпникова, сегодняшнего их, как выяснилось, благодетеля…

Поинтересовались жизнью каждого после школы. Например, каким образом Паша Бушуев стал милицейским офицером, теперь вот – полицейским. Да обыкновенно стал, объяснил майор Паша. Призвали в армию, там сагитировали поступить в военное училище. Закончил, получил лейтенанта, но к военной службе охладел, а тут появилась возможность перейти на службу в милицию после кратких специальных курсов. Закончил, вышел старшим милицейским лейтенантом. Ну а дальше – служба как у всех. Был один момент, когда хотел уйти из органов, после того как милицию переименовали в полицию. Душа не принимала этого названия, да и сейчас не принимает. Отвратительное слово, чуждое нормальному русскому уху. Но что же делать, работа есть работа, не ломать же свою судьбу из-за эстетических разногласий с властью. Смирился…

Обсудили свои семьи, у кого какая есть жена, сколько и каких детей (бездетный холостяк Зудин здесь скромно молчал), и тут Бушуев вчистую переиграл Мохова, детей у него оказалось аж трое, и самое главное, все – мальчики. Позавидуешь такой удаче, что и говорить. Душевно поговорили, свободно, как будто и не в полиции находились.

Бушуев отвернул рукав, бросил взгляд на часы и развёл руками с видом извиняющимся и красноречивым. Ясно дело, приходилось закругляться. Служба, она служба и есть. Получайте, ребята, свои телефоны, ключи, деньги, и, уж простите, вам пора… Пожали руки, пообещали друг другу, что встретятся непременно в другой обстановке. Умиротворённо двинулись на выход.

 

 

*   *   *

 

Отомкнув ключом дверь квартиры, Мохов с порога громогласно провозгласил:

‒ Тоня, мы вернулись! Переиграли! Витюня ночует! Ставь чайник, доставай сервиз, извлекай «Вишнёвый рай»! Праздник продолжается назло врагам!.. Ты слышишь?..

Антонина, закончившая к тому времени приборку и приготовлявшаяся уже если и не ко сну, то к отдыху в постели, встрепенулась, ожила, ей этот поворот событий даже понравился. И сервиз, и торт пойдут по назначению, вот это будет правильно. Для чего они вообще нужны, как не для этого…

Через четверть часа они сидели втроём за накрытым свежей скатертью столом. На полотняной белизне синел роскошный небесного цвета с золочёной раскраской китайский сервиз, а в середине стола возвышался такой же роскошный белый с красным именинный торт, разрезать который было просто жалко, до того он был художественно выполнен.

‒ Приговаривается к съедению! ‒ вынес окончательный, не подлежащий обжалованию вердикт виновник возобновлённого празднества.

Антонина с торжественным и сосредоточенным видом прицелилась, помедлила, и – эх-х-ма! – погрузилась ножом в белотелую сладкую массу. Поддела лопаточкой клиновидный преизрядный кусок, и он плавно опустился на синюю тарелку с парящей на облаке узкоглазенькой юной феей. Только удивиться можно было, до чего они, оказывается, гармонировали, подходили друг к другу, эти два произведения искусства – тарелочка из сервиза и белый с тёмно-красными вишнями пышный кусок торта.

‒ Я чувствую, что молодею сам у себя на глазах, ‒ изрёк Мохов нечто загадочное, когда покончил с половиной своего куска. Должно быть, он просто пытался сказать, что ему очень вкусно в эти минуты и вообще хорошо.

И чай был необыкновенно хорош, по-особенному ароматен в этих тонких фарфоровых, почти невесомых, как изображённое на них облако, синих чашечках. Всё было очень мило, вкусно и приятно в эти поздние минуты истекающего дня.

‒ А именинник-то наш и впрямь всё ещё молодой, у него ещё в запасе вон сколько времени, ‒ сообщил Зудин, указывая в сторону настенных часов с бронзовыми фигурными стрелками.

Все посмотрели, улыбнулись и единодушно согласились: да, пожалуй, время ещё есть, хотя не так его и много.

Через двадцать пять минут должен был наступить новый день.

 

 

ноябрь 2025 г.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в ноябре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: