Dominus

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за декабрь 2022:

 

На чтение потребуется 5 часов 30 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Теперь я бы, господа, хотел перескочить вперёд на пару месяцев.

За это время Сергей успел как-то совсем умолкнуть и свёл контакт со мной чуть ли не к полному отказу от дружбы; я помню, что он лишь вскользь извинился передо мной за ту сценку, оправдываясь недосыпом. Кажется, в тот период он погрузился в тотальное затворничество, выходя из дома только для работы. Так два месяца он и провёл, пару раз в неделю отправляя мне какую-то новость и пространно комментируя её; написав портянку текста, он непременно начинал добавлять, что зря это сделал и что его мысли всё равно неинтересны, но через некоторое время всё равно повторял ударяться о ненавистные им грабли: диалог наш пополнялся ещё одной монографией о деградации людей.

В какой-то момент, когда мы с Медеей прогуливались, я встретил его на улице, – он был в своей аляповатой форменной одежде и навьюченный огромным рюкзаком; он зло покосился на нас и воздержался даже подходить, чтоб обменяться приветствиями. У него проявились некоторые синяки под глазами, а лицо слегка пожелтело, – Сергей всегда был человек болезненный, но в тот момент болезненность его лица как бы усилилась, а к ней также примешалась какая-то черта меланхолии. Сами же мы нырнули в магазин и взор её заарканили искусственные цветы; она тотчас поспешила к ним, завлекая и меня. Стоя возле цветов, мы кое-что обсудили.

– Надо бы их купить, – молвила она.

– Лучше подождать лета и живые купить. А лучше – сорвать откуда-нибудь. И не лучше, а только сорвать.

– Нет, я не хочу живые. Искусственные намного лучше.

– Отчего же не хочешь живые?

– Потому что это неправильно. Я где-то читала цитату, что цветы должны быть для всех, а не для одного. Я также думаю. Цветам место даже не на прилавке, а на природе. А искусственные – неплохая альтернатива.

– Я так не считаю. Цветы нужно срывать, на то мы и люди, чтобы иметь право такое делать.

– Цветами все любоваться должны.

– А что толку оттого, что все ими любуются? Тогда они как-то обесценены, ведь не принадлежат тебе по-особенному.

– А зачем они должны принадлежать нам? Они сами по себе, они только для того, чтобы ими любоваться, а не срывать. К тому же это кощунственно. Зачем срывать красоту? Они завянут и всё. А вот будут у себя на природе – и будут процветать, так сказать. Нельзя лишать их жизни только ради того, чтобы ты мог подержать их в руках.

– У них жизни нет. Нет души, нет мозга. Так что... Почему бы и не сорвать, чтобы были только твои.

– Может, мозга, души у них нету, но всё-таки у меня есть, и мне не по себе, когда я такое делаю. Вот. То есть через меня они как бы становятся одушевлёнными.

– Ух, философ.

– А ещё вот есть японские синтоисты-буддисты, например, и они никогда бы не сорвали цветок. Принципиально даже бы не вступали по траве. У них у всех растений, я так понимаю, душа есть и вся природа как бы с душой. Они в призраков пуще нас верят. И мне кажется, что было бы очень хорошо, если бы мы также.

– Но мы не верим в призраков. Значит, ничего нас и не остановит. Да и в конце концов, если есть альтернатива цветам – искусственные, то, значит, и есть жажда ими обладать. Ну, раз продаются. И зачем нужны эти окольные пути вроде суррогата? Лучше уж подлинные цветы сорвать.

– Ну, мы и кровожадные хищники по своей природе, так? Но лучше, если утоляем свои низменности через кино, например.

И я замолк, признав своё поражение. Впрочем, добавить было что, но это лишь спекуляция. Я с ней был согласен идейно, нравственно, но не был согласен по факту. То есть я не верил, что это правда бытия, главенствующая над мыслями человека; правда бытия для меня в том, что человек хочет сорвать цветы и он обязательно это сделает, как бы сильно я там ни считал, что цветы принадлежат только почве, на которой они славно произрастают. Как бы хотелось, чтобы её слова были не просто мнением, а действительною правдой, которой придерживались бы все люди на нашем белом свете, – но это глупость и такого быть просто-напросто не может.

Где-то через месяц после этого диалога мне внезапно позвонил Сергей.

– Привет. Как жизнь-то? – спрашивал он хриплым своим голосом.

Я ответил, что всё в порядке. Он меланхолично выдохнул.

– А я вот смотрю на полку с книгами. Видел же, как много у меня их?

– Зачитался?

– Нет, в том-то и дело, что уже не зачитался. Я уже ничего не читаю. Как-то не идёт ничего. Пытался прочитать кое-какой опус. Он у меня куплен уже как года три-два, а всё никак дочитать не могу. Тошно. Надоело витать в облаках. Надоело читать то, что против меня. Не хочешь выпить? Я сценки устраивать не буду. Я в себе. Почти.

И я приехал к нему. Вино уже было приготовлено, а сам он слегка был пьян. Мы посидели с минут десять, молча выпивая и ему в голову пришла мысль чутка прогуляться, с чем я также был согласен, – дома у него изрядно так стало грязно и находиться там было неприятно; на улице, вспоминается, он снова начал впадать всё-таки в психоз. Начал он диалог тот же, о котором я вам написал в начале, господа, чтобы слегка проиллюстрировать, что для меня такое Dominus. Итак, сказав «...Я вот прочитал, что такое Доминус», а также «Есть удовольствие, и ты им владеешь», – он продолжил как-то искусственно воодушевлённо так:

– ...И это всё так. Правда жизни. Ты ей владеешь, получаешь удовольствие. Я могу сколько угодно говорить, что она плоха, но ты получаешь удовольствие. Так? Я не понимаю всё равно, почему ты с ней, не боясь, что она обязательно что-то потребует и сделает тебя дураком. И в целом-то это неэтично, неправильно быть с бабой с прицепом, я думаю. Не боишься? Не стыдно? Ты её, наверное, бросишь, если что-то потребует, значит, суть в том, что ты просто получаешь от неё удовольствие. В целом-то она весьма сексуальна. Не молода, но сексуальна. Глупенькая, но нежная. Она практически как мать. Если ты в ней что-то нашёл, то не так уж и плоха, вероятно. Я умолкаю, наверное. Если она не плоха, то тем хуже для меня – ты с ней счастлив, как бы там ни было, что бы я там ни критиковал. Ты живёшь, а я нет. Мне как-то совсем одиноко. Знаешь, в чём суть? Суть в природе. Всё, что я говорю, бессмысленно. – Здесь тон речи его избавлялся от нарочитой веселости и обнажал истинное настроение – тоску: – Главное, что ты владеешь этим телом, а не я. А ещё у меня молодость прошла. Время, когда я имел право насладиться жизнью. Теперь не могу и не достоин. Профукал своё время.

– Всё-таки опять начинаешь, – сказал я. – Ты ведь даже не знаешь, как у меня с ней.

– Ну, да. Опять начинаю. Я униженный и оскорблённый, как же мне не начинать? Прости, конечно. Просто скажи, почему ты с ней? По-нормальному мне ответь, я хочу знать, почему ты с ней, если согласен, что она так плоха.

Мне становилось невыносимо и невольно пришлось влиться в общий панический тон:

– Откуда я знаю? Я сам не понимаю, Сергей. Сам не понимаю. Понимаешь? Я всю жизнь сам, чёрт подери, не понимал, а тут ещё ты хрень несёшь. Нравственный какой-то императив. Не бросать человека в беде. Она в беде, я не могу никого просто так бросить. Тебя даже, дурачок, бросить не могу в беде.

– Синдром спасателя?

– Возможно, и синдром спасателя. Мне нужна красота. Ревностно нужна красота. Но в то же время нужна некрасота. Я как Джекилл и Хайд. Сам не понимаю. Всю жизнь не понимаю. Но вместо красоты я опять получил что-то не то, но и некрасоту не получил, сам её не могу сделать. Ты знаешь о Медее?

– Да. А... она Медея, значит? Хм... а ты Ясон. Так?

– Нет, в том и дело, что не я Ясон. Поэтому и бешусь, что не я Ясон. Ясон другой. Я хотел бы быть Ясоном. Но это не я. У этого всего нет красоты трагической даже. Мне нужна хотя бы трагическая красота. Вместо трагической красоты есть лишь одиночество и беспорядок. Оттого я и бешусь. То люблю, то бешусь.

– Благородная амбивалентность. Добро и зло. Эрос и танатос. А я? А я не такой. Я просто мерзкий. Я, слушай, забираю все слова насчёт неё. Я не буду говорить плохое про неё тебе. Но я буду думать плохое про неё. И про тебя буду думать плохое. Такова моя природа. Слушай... Хочешь кое-что скажу? Я постоянно думаю о том, как вы занимаетесь этим. Я сумасшедший? Так? Я пытался в интернете найти такой диагноз, но нигде не нашёл. Знаешь, вру. Я обязательно буду говорить про неё тебе плохое... Такова моя натура. Я озлобленный, мнительный.

– Иди домой лучше. Хватит уже.

– А что дома? Меня там никто не ждёт.

– Дай ключи, я пойду к тебе домой и там буду тебя ждать.

– Ладно, ладно. Ну ладно. Идём. Тем более там вино осталось.

Придя домой, я плюхнулся на диван, а он стал расхаживать по комнате, не находя себе никакого места. Он всё бубнил: «Ну не животные разве мы просто? Не животные? Мы все просто животные».

Мне становилось его жаль. Пришло всё то же самое ощущение, господа. Ощущение буддистской самвега. Или, как у нас любят говорить, экзистенциального ужаса. Мне хотелось его обнять в этот момент.

– Хватит уже бродить. Иди-ка сюда. Разве нельзя обнять друг друга двум запуганным и непонимающим ничего людям?

Однако он не обнял меня. Подступил, уже решился прильнуть, но отважился этого не делать, повторяя: «Homo homini lupus est!» – чуть ли не с десяток раз. И потом как-то вероломно, чересчур театрально пробасил: «И всё-таки для меня ты демон!» После сказанного он сел на диван, поник и, помрачнев, стал рассказывать:

– Мне сон приснился. Месяц назад, а всё ещё думаю про него, представь? Я стою на скалах возле океана, вижу, как волны разбиваются об исполинскую эту каменную стену, окропляя меня водой. Вдалеке беспросветная дымка. Она отдаёт каким-то холодом. И поворачиваю голову, гляжу, а там мост, простирающийся вплоть до этой дымки, там уж точно километров тридцать. И я решаюсь вступить на него, а подо мной, вдруг замечаю, голое тело. Весь мост состоит из держащих друг друга за конечности людей, а сверху них две верёвки, за неё держатся некоторые. Я иду по ним и слышу, как они стенают, матерятся на меня, но чувствую в себе очень великолепное ощущение. Мне очень упоительно, что я хожу по ним, а они кричат. Я вижу голые тела, волосатые лобки, напряжённые лица и вены. Вижу уродливую грудь кричащих женщин и кривые члены превозмогающих мужчин. Иду дальше, а мои ноги начинают вязнуть в их телах. Но я иду дальше. Иду очень долго. Это во сне показалось, что долго, а на самом деле не так... Ну, это сон ведь. В общем, иду дальше. И вижу, как на горизонте что-то проясняется, какая-то ледяная стена и ворота. Очень красивые ворота. Я вижу, как высится над стеной край акрополя. Или чего-то такого. Также в проёме ворот я вижу красивых женщин. Я вижу доброту какую-то. Начинаю радоваться, начинаю предвкушать, что я приду к этому Эдему и буду рад. И вот, я подступаю уже близко к воротам. Оттуда веет холодом, но каким-то чарующим, созидательным холодом. Холодом, который даёт всей горячей и страстной крови чувствовать себя крайне непринуждённо. Итак, ворота прям перед мной. Но я замираю. Я осматриваюсь на океан. А потом, смотря на мост, я вижу, что не хватает одного тела. Мост не закончен. Человек перед концом держится за верёвку. Не могу прыгнуть, ведь увяз в этих телах. Я подхожу к нему, кладу свои ноги на него, а потом беру верёвки в руки и лежу вот так. Я чувствую, что мост закончен и рад хотя бы этому. Но потом, когда вижу, как издалека идут другие, я хочу браниться на них. Меня начинает бесить, что они попадут в Гиперборею, а я нет. И один наступает мне прямо на голову, а потом, вступив на землю, начинает ликовать. Мост ведь закончен... Что ты думаешь?

– Найди нормальных друзей. Найди девушку.

– У меня есть друг, это ты. Другие кидают меня.

– Я для тебя демон. Ты выбрал не такого друга.

– Демоном для меня будет любой другой друг, это моя установка. Я невротик и мнительный.

– Найди девушку.

– Кто мне даст-то? Ей написал. Твоей Медее. Давно. И раз она такая глупая, то ведь даже при том, что глупая она со мной не хочет общаться. Проигнорировала меня. Я девственник всё ещё. Я не хочу девушку, ведь нигде нет никаких достойных. Я хочу девственницу, как и ты, но в этом плане я благороднее, ведь не впадаю в разврат, и продолжаю поиски. Скажи мне одно ещё.

– Что?

– Мне убить себя? Я так жить больше не хочу. Не хочу быть униженным. Но ведь это моя участь. Нельзя же из этого болота вытащить себя за волосы, как Мюнхгаузен. Занимаюсь пустым прожектёрством. Всю жизнь. А жизнь-то сама по себе. И я не втискиваюсь в неё. Представь, насколько я низок, что ревную её? Отчего я ревную? Здесь будто бы... Будто бы, знаешь, соску вижу у другого и мне охота эту соску. Только оттого, что она у другого. И ведь соска-то мне не нужна. Кажется, мы все дети. Всё ещё дети. По-крайней мере я уж точно, а ты, наверное, лишь дивишься на меня, какой я сумасшедший. В общем. Скажи мне, брат, – убить себя?

Я не одарил его вопрос ответом. Мы ещё с минут двадцать посидели в полной тишине и, устав терпеть смрад его квартиры, я поспешил удалиться, сказав ему, чтоб приходил в себя. Когда он назвал меня демоном, меня это порадовало; разумеется, демоном я быть хотел. Но хотел единственно оттого, что боялся кое-какого другого демона – вечного демона, мучающего меня внутри, проецируемого на любое прошлое моих пассий. И быть тем, кого боишься, – это всегда хорошо. Но это было ТОШНО. Тошно, ужасно, неприятно, некрасиво, неидеально, чересчур жизненно-правдиво. Я был демон. Мне кто-то завидовал, в чём я укрепился ещё сильнее; я бы мог насладиться тем, как бы рассказал ему о том, что у неё весьма узкая задница, или о том, что склоняю с легкостью её к минету, или то, что могу как угодно кем-либо манипулировать, но Я НЕ ХОТЕЛ. Никогда не хотел. Мне стало невыносимо противно, что я развратник: я был готов сию же минуту принять схиму, сию же минуту дать обет безбрачия и вести благородную жизнь евнуха, господа. А отчего? Отчего? САМ не понимаю отчего. Что я хотел? В глубине души, может, чтобы и Сергей был счастлив... Однако, есть одно НО. Я его видел насквозь. Я видел насквозь, что этот маленький, полоумный, озлобленный чудак, дурачок, идиот – всего-то навсего ноет из-за сексуальной фрустрации. Всё, что он хочет, это быть, как я – свободно насиловать женщин. Но нет. Не может чудак такого и никогда не мог. Он знает, какое у меня нутро, господа, и завидует ему. Отчего завидует? Зачем этому завидовать?! А всё очень просто, ведь природа наша мерзкая, ведь ужасные наши животные установки, не дающие покоя по ночам. Меня разбирали ужас и недовольство, что я всё-таки есть тот самый демон, которого и сам боюсь. Нет, нет. Я не хочу срывать цветы, господа, я хочу, чтобы они мирно грелись под солнцем на своей поляне... Но кто-то, кто-то внушает мне желание их сорвать, ведь сам метит на то же самое кощунство по отношению к матушке-природе. Прекрасно понимаю, господа, что вам, скорее всего, крайне смешно от моего психоза. И для вас он, скорее всего, какая-то глупость и бессмыслица. Это ещё книга: тут душа обнажена и вывалена наружу, как желудок морской звезды, а что уж говорить о том, как бессмысленны страдания живых людей, – мало того, что противны, так ещё и неуловимы.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в декабре 2022 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: