Дом культуры

 

 

 

Через два дня в деревню вошли немцы. Шли так, точно у себя дома, совершенно не ощущая опасности, будто уверены были, что сопротивления никакого не случится. Некоторые выглядели сильно уставшими, но улыбались счастливыми улыбками победителей, сломивших сопротивление врага и явившихся за трофеем. Не было в них того напряжения войны, какое Сашка привык наблюдать на испанском фронте, какое и самому ему приходилось испытывать всякий раз, когда через прицел винтовки разглядывал он позиции врага. Казалось, и войны будто никакой нет, так выглядело всё обыденно, словно чужие солдаты заблудились и сейчас пройдут мимо.

Деревня замерла, и народ испуганно ждал, попрятавшись по хатам, каким образом поведут себя незваные гости. Немцы встали в центре деревни и бесцеремонно начали ломиться в дома, вытаскивая наружу всякого попавшегося на глаза. Попутно тащили со двора скотину, делая это весьма весело и подшучивая друг над другом. Видно было, что они в хорошем расположении духа и, несмотря на угнанную скотину, многие жители предположили, что ничего страшного, особенно в таком роде, в каком советскими газетами было изложено о захваченных деревнях у самой границы, не происходит.

Всех выстроили и, прибегнув к переводчику, нестройными и ломанными предложениями начали отыскивать между другими коммунистов и начальство совхоза. Из толпы выволокли Михальчука и с ним Степанова и нескольких ещё мужиков. Старший офицер объявил, что деревня освобождена от гнёта коммунистов, и каждый с сегодняшнего дня заживёт счастливо и много свободнее, чем жил прежде. А коммунистов поутру казнят. Мгновенье стояла гробовая тишина, и словно проснувшись и увидев наконец настоящее лицо немецкого солдата, доселе улыбчивое и по человечески живое, распознав в нём под добродушной улыбкой жажду истреблять всё чуждое, деревенские бабы запричитали и тоскливо, по-бабьи, зарыдали.

Сашки Болдырева между остальными жителями деревни, которых согнали вместе точно скот и выстроили перед немецким офицером, не было. Когда немцы ещё только входили в деревню, не дожидаясь развязки, он схватил один топор и выскочил из избы. Хата его стояла с самого краю, и успел Сашка осторожно уйти в лес. Нашёл место повыше и из укрытия наблюдал, чем кончится дело. Он видел, как утащили куда-то Михальчука и Степанова, слышал, как громко рыдали бабы, и живо сообразил, что происходит. Ещё слышал Сашка со стороны станции стрельбу, и дважды громко что-то взорвалось. Там ещё шёл бой, а значит, русский солдат ещё бьётся и вполне может быть, с той стороны подойдёт помощь. Но немцы, захватившие деревню, казались ему совершенно спокойными, словно знали такое, что Сашка предположить не мог. Действительно, стрельба на станции скоро прекратилась, а немцы в деревне разогнали народ по хатам, расставили часовых и принялись пировать.

Зарезали доброго хряка в хозяйстве Степанова и пошли по домам собирать на стол. Местный мужик Прокопенко, которого Сашка встречал всякий раз чем-то недовольным и сторонился его, зная за ним привычку в спину обязательно сказать пакость, взялся немцам помогать. Указывал ту избу, где наверняка можно было разжиться съестным, и по их указке сам таскал награбленное. Слышались из домов крики, народ бунтовал, но замолкал тут же, как немец выказывал своё право грабить, угрожая оружием. Набрали достаточно, унесли и несколько бутылей крепкого самогона и взяли ещё водки. Офицеры заперлись в избе Степанова с бутылью самогона, несколько солдат готовили ужин, другие разбрелись по деревне.

Сашка Болдырев выжидал. Он злился невероятно, совершенно отчего-то не испытывая страха. Ему бы испугаться как следует, да уйти глубже в лес и искать после как выбраться к своим, туда, где фронт еще держится. Но злость его встала словно стеной, заслонив широко всякий здравый смысл. Здравый смысл сказал бы ему, очевидно, что необходимо спасать свою жизнь, но злость утверждала обратное, что нужно скорее защитить старый свой дом, которого снова хотят лишить его злые люди; что его новый дом – целая деревня и каждый в ней житель – получается семья его, а он в ней блудный сын, и никак не мог он позволить себе сбежать, когда некоторым из них грозила смертельная опасность. Отчаянные это были мысли, но никак не мог Сашка преодолеть такую черту, за какой снова не оказалось бы у него ничего, а одно только бегство и неизвестность. Страшно ему было даже представить, что подобно вырванной из рук его в детстве любимой игрушки, сегодня заберут от него то, что так ярко вспыхнуло и осветило пустую и бессмысленную его жизнь и пронесло ураганом через полмира к дому. Страшней это было всякого немца и неминуемой гибели. Перехватил Сашка топор покрепче и стал дожидаться ночи.

Пробрался он ночью в деревню, где-то – ползком через грязную канаву, где перебежками от дома к дому, и отыскал сарай, где прятали Михальчука и остальных. Выпрыгнул из-за угла точно берсерк и двумя яростными ударами от самого плеча сокрушил двух часовых, приставленных охранять пленных. Один, правда, успел схватить свой автомат и испуганно вскрикнул, но тут же повалился на бок с разрубленной головой. В соседней избе, где остановились немецкие солдаты, вдруг чей-то голос торопливо заговорил. В ответ ему что-то прохрипел другой голос, казавшийся сонным, и затем послышался топот сапог. Немцы были начеку и крик часового, похоже, услышали.

Сашка живо снял с убитого гранату, отдёрнул чеку и швырнул её в сторону дома. Тихую летнюю ночь, освещённую мягким светом полной луны, отчего вокруг всё казалось сказкою, вдруг разорвал страшный грохот. Сашка чуть не оглох, но быстро пришел в себя и, подхватив немецкий автомат, пустил очередь по окнам дома, где засел враг. Зазвенело разбитое стекло. Немцы всполошились страшно, думая, что русские солдаты вернулись освободить деревню. Тем временем Сашка отыскал ключи, вынув их из кармана убитого часового, и освободил пленных. Выскочили из сарая люди ошеломлённые, простившиеся уже с жизнью и бросились с испугу в разные стороны. Степанов, привыкший во всём полагаться на Михальчука и тут ждал от него приказа, глаза его совсем вылезли из орбит и весь он трясся от страха. Михальчук схватил Сашку за плечо и коротко бросил: «Совсем ты дурак, Болдырев».

Немцы опомнились наконец, по всей деревне слышны были крики и резкие, словно удар хлыста, приказы офицеров. С разных сторон шла стрельба, как будто немцы палили без разбору в каждую тень, а может быть, пули настигали сбежавших из сарая пленных. Из дома, куда Сашка швырнул гранату, в одних штанах и рубахах выбежали двое солдат. Оба держали наизготовку короткие немецкие автоматы, готовые открыть стрельбу. Одного Сашка тут же скосил очередью, второй огрызнулся, выстрелив в ответ дважды, и нырнул за крыльцо.

Глухо застонал Михальчук, облокотившись на стенку сарая – пуля пробила ему плечо, и он истекал кровью. От ужаса, что смерть совсем близко, потерял самообладание Степанов и сел рядом, закрывая лицо руками. На одну секунду всего растерялся Сашка, на одну короткую секунду отчаяние одолело его, схватив, словно тисками, волю. Но бешеная злость его оказалась сильнее и снова вырвалась на свободу.

Поднял Сашка с земли от второго часового автомат, подхватил под руку Михальчука и сильно встряхнул его. Тот громко вскрикнул от приступа боли, но очнувшись, крепко встал на ноги. Крикнул тогда Сашка что есть силы: «Бегите за мной, скорее!», – и, поддерживая под руку раненого Михальчука, повернул в сторону леса. Только бывший директор совхоза Степанов остался неподвижен. Леденящий душу страх управлял его волей. Меньше недели прошло, а он уже потерял всё – веру в свои идеалы, свой дом и свободу. Усталым голосом тихо произнёс он: «Я не побегу... Я им пригожусь. Меня не тронут!». Сашка тянул за собой Михальчука, он обернулся, быстро взглянул на Степанова и, не сказав ни слова, побежал вперёд. Михальчук хотел возразить ему и тянул его руку, но рана мучила его, и остановить Сашку не было у него сил. Вдвоём они побежали вперёд к спасительному лесу.

Из деревни беглецы вырвались, словно птицы из клетки. Помогло бегству, что немцы запутались совершенно, с испугу чуть не перестреляли друг друга, полагая, что в деревню ворвались русские солдаты, и пока отыскивали врага между избами, переловили всех пленных, троих застрелив не месте, спутав с вооружёнными красноармейцами. У сарая, где держали пленных, нашли они Степанова, с поднятыми руками молившего о пощаде. Оставили ему жизнь в обмен на предательство – всё рассказал он, что случилось.

Тем временем Сашка Болдырев и Михальчук пробирались через лес. Остановились они отдышаться и обдумать своё положение. Михальчук прислонился спиной к дереву и тяжело дышал, силы его были на исходе – рана кровоточила и боль была нестерпимой. Лес их окружал дремучий и тёмный, сплошь густые высокие ели, между которыми и в ясный день лучи солнца путались в мохнатых лапах и до самой земли добирались не часто, а ночью, когда лунный холодный свет замирал у самых верхушек, отбрасывая на землю дивное мистическое свечение, бродили между деревьями лишь редкие тени, точно жуткие бестелесные призраки рыскали, отыскивая свои утерянные могилы. Сашке вдруг представилось, что они с Михальчуком очутились в сказке, какую в детстве ему читала однажды мать, всё было вокруг таинственное и удивительное, и где-то впереди возвышался старый замок, могучие стены которого остановят всякого врага. Только враг преследовал их далеко не сказочный, а настоящее зло шло за ними по следу, благородной участи от которого, если угодишь к нему в плен, ожидать было напрасно.

– Ну что, Болдырев, – заговорил тихо Михальчук, возвращая Сашку из мира сказки в настоящее, – куда дальше? Наших, поди, рядом никого нет. Слышал, на станции стрельба шла? Вдруг отбили?

Посмотрел Сашка внимательно на Михальчука. Даже в слабом свете луны было заметно, как тяжело ему. Лицо было бледно и осунулось, словно он был оживший мертвец, пробуждённый полной луной из могилы. Дёрнул крепко Сашка головой, что отогнать наконец от себя мысли ложные и обманчивые.

– Игорь Александрович, я столько в жизни бежал, чтобы сюда вернуться, встал наконец на ноги, грудь расправил, прирос сердцем и душой к этой земле, моей земле! И вот снова пришёл враг, и снова бегство... А куда мне бежать? Ради чего? У меня ничего нет, кроме этого места… Буду оборонять отцовский дом и будь как будет.

Живо взглянул на него Михальчук, и заметил Сашка, что взгляд его исполнен жалости к нему и снисхождения, точно он перед Михальчуком совсем ребёнок, и прежде услышал трогательную сказку, где погиб бесстрашный герой, и плачет теперь, потому как смерть его несправедлива и требует ему жизни, а Михальчук всем сердцем понимает его печаль и жалеет, но знает, что завтра будет следующая сказка, и там снова будет герой, и что более важные на свете бывают вещи, а этот маленький кроха, наивно полагающий, что можно повернуть жизнь вспять и вернуть обратно прошлое, так трогателен, устраивая бунт против законов целого мира, умиляет его, и хочется потрепать его за пухлую щёчку.

– Дурак ты, Болдырев. Тебе бы жить и жить, и не важно, где. Жить везде можно. А ты упёрся в прошлое и отпустить не можешь. Страна у нас огромная, вот победим немца, и живи себе дальше. Чего ты упёрся в хоромы эти кирпичные. Чего искать жизни между четырьмя стенами? Смотри, какие просторы вокруг! И так везде Болдырев, куда ни глянь. Прогнать только нужно проклятого немца…

Тяжело дышал Михальчук, рана саднила его, но Сашкино странное для него упрямство, одержимая привязанность к единственному на земле месту, когда вокруг, до самого горизонта и много-много дальше его, где непостижимое широкое пространство, что полнится кипучей беспредельной жизнью, зажгли его сердце новой силой, и не чувствовал он нисколько боли, а только хотелось ему скорее растолковать дураку, как прекрасно и радостно жить на свете.

Михальчук чувствовал, как из него уходит жизнь, видел, что впереди его пустота, а этот дурак, совсем ещё молодой, кроме грязного Парижа и дрянного Советского совхоза не знавший ничего, кажется, готов был умереть совершенно ни за что. За старый отцовский дом, давно ставший ему чужим. Где давно не живут люди, а поселились в подвале мыши, и ночью, говорил сторож, скребут маленькими лапками за стеной, точно старые хозяева с того света ищут проход обратно. Взбрело отчего-то в голову этому дураку, что кроме этого места, нет ничего ему ближе. Что и место это, и дом – это то, без чего жизнь будто бы лишена смысла! Каков дурак! Оглянуться бы ему шире! Что за красота вокруг! Какие просторы! Вот она – жизнь! Всё это вокруг и есть сама жизнь! Для чего искать непостижимый смысл, когда самое большое счастье человека жить без оглядки на всякий смысл!

– Я умру сегодня, я это точно знаю, – продолжил Михальчук, – но очень хочется жить, Болдырев, а ты напускаешь на меня хандру. Мрачный ты человек, неживой. Уходи в лес, найди своих, живи, Болдырев! А меня оставь. Мне легче умирать будет, когда буду знать, что ты судьбой своей распорядился верно.

Тут Михальчук глубоко задумался, помолчал и через некоторое время заговорил снова.

– Понимаешь, хочется верить, что жизнь сильнее смерти. Страна наша сейчас на стороне жизни, а фашизм – воплощение костлявой дрянной старухи, у которой вместо косы оружие куда ужаснее, и страшно умирать, Болдырев, зная, что нет впереди надежды. А ты со своей одержимостью, готовый умереть ради кирпичных стен и куска земли, убиваешь всякую надежду!

Не хотелось Сашке ничего объяснять Михальчуку. Нужно было идти дальше, наверняка немец устроит погоню. А этот лезет в самую душу и внутри её режет ножом по живому. Бесноватый коммунист, все неймётся ему. Но Михальчук умирал, и Сашка видел, что осталось ему уже не так долго. И что-то в этом советском человеке, пускай Сашка совершенно и не понимал коммунизм, более того, был решительный его противник, нравилось ему и очень хотелось хоть чем-то облегчить его страдания.

– Игорь Александрович, я иду дальше и запрусь в отцовском доме. Придут немцы – буду биться. Ничего не хочу для себя другого. Ничего другого для меня за границей этого места не существует. Какая, в сущности, разница, погибну я или останусь жить? Важно для меня, на какой стержень опирается моя жизнь, что ею движет. Без такого стержня жизнь пустышка и нет в ней толка. Вы поймите, Игорь Александрович, вот, например, вы непробиваемый коммунист, и вдруг окажется, что коммунистическая идея ложь, и как вы после такого станете жить? Чего ваша жизнь будет стоить тогда?

Сашка искал слова, чтобы понятно объяснить свои мысли, но выходило путанно, и Михальчук, кажется, совсем расстроился.

– Я, прежде всего, человек, Болдырев, а потом уже коммунист! Прожил бы и без него… Без всего можно жить, Болдырев, как ты не поймёшь! Без всякой чепухи, что придумал человек, чтоб отгородиться от остального мира, я как никогда это понимаю сейчас… Умереть ты всегда успеешь, впрочем… раз ты такой упрямый дурак, пошли в твой дом, перед смертью хоть взглянуть, ради чего весь сыр-бор.

Михальчук плюнул под ноги, обозлённый Сашкиным упрямством, и они побрели дальше.

Дом Болдыревых, освещённый бледной луной, был мрачен и точно одинокая холодная скала нависал над человеком в упрёк его бестолковой возне, указывая ему, как глуп и беспомощен он, в отличие от вечного камня. Тёмные окна, словно мёртвые, остекленевшие глаза слепо глядели в пустоту, не замечая ничего вокруг. Дверь была крепко заперта, и Сашке пришлось изрядно потрудиться, прежде чем удалось выбить её. Михальчук лёг на холодную землю рядом и тихо стонал, последнюю часть пути Сашка совсем было нёс его на себе, так он был сильно вымотан. Он дважды уже терял сознание и, кажется, начинал бредить. Сашка с трудом поднял его и помог подняться по крыльцу. Нашёл в темноте диван и уложил на него Михальчука. Зажёг керосиновую лампу и огляделся. Сердце его учащённо забилось.

Старый его дом был одновременно прежним, и вместе с тем казалось, что всё внутри его окаменело и замерло. Точно он провалился в беспамятство и забылся долгими крепким сном. Не чувствовалось в нём совершенно жизни, а напротив, всё вокруг казалось неживым и запущенным. Мебель стояла та же, какой её запомнил Сашка, и было хорошо убрано, но похожая чистота бывает на кладбище, когда много цветов и могила ухожена. Похолодело на сердце у Сашки, когда заглянул он сначала в свою комнату, где детские его игрушки расставлены были таким порядком, будто ещё минуту назад он устраивал между ними баталию, а дальше в гостиную, где семья его собралась вместе в последний раз за обеденным столом. Жутко было заглянуть в прошлое, где каждый предмет напоминал о мгновениях счастливой жизни, однако всё, казалось, закостенело в одну секунду и навсегда замерло, когда смерть забрала с собой из этого дома всё живое. В одно короткое мгновенье кончилась навсегда жизнь целой семьи, а маленький Сашка, сумевший вырваться из хищных лап смерти, будто на самом деле никуда не сбежал, а жизнь его остановилась за этим самым столом и замерла навечно вместе с опустевшим домом. Сердце его продолжало биться прежним ритмом, а частичка души его точно выпорхнула из тела и осталась похоронена между стенами этого дома. Оттого-то Сашка не чувствовал никогда покоя, а всё мучился жить, ведь душа его оказалась расколотой надвое, и та её часть, что носил он в себе, тянулась магнитом ко второй своей половине…

Уже рассвело, когда немцы вышли к дому Болдыревых. Степанов верно указал дорогу и сам сопровождал их. Рассыпались вокруг здания, окружили его и затаились. Пробудившееся солнце тем временем полыхнуло огнём по его холодным замершим стенам, коснулось лучами одного окна, другого и заблестело в них живым блеском, точно дом вдруг очнулся и потухшие глаза его – окна – взглянули на мир сонно и удивлённо. Поднялся вдруг сильный ветер и пронёсся по всему дому, поскрипывая рассохшимся деревом и гулко хлопнув распахнутой дверью. И впрямь, казалось, дом наконец пробудился и будто сказочный великан расправит широко могучие плечи и выступит против врага… Немецкий офицер отдал приказ, и трое солдат выдвинулись к крыльцу…

Михальчук лежал без сознания и не подавал признаков жизни. Сашка взглянул на него и вдруг подумал: «А что если прав коммунист, и всякому человеку нужно отбросить всё лишние и во что бы то ни стало жить? Что если можно хорошо жить, не обременяя себя прошлым? Закоренелый коммунист убеждает меня, что жизнь прекрасна сама по себе, а лишнее – это всякое убеждение, связывающее по рукам и ногам, что имеет над человеком власти больше, чем страх смерти».

Вдруг поднявшийся на улице ветер с силою ворвался в дом. От мощного порыва его, казалось, содрогнулись стены, и точно стон, глухой и протяжный, послышался из глубины его – старое дерево скрипело натужно, словно старый дом силился заговорить с Сашкой. Хлопнула истошно дверь, словно предупредительный выстрел эхом прокатился по всему дому…

Сашка бросился к окну, выглянул живо на улицу и увидел приближавшегося врага. Трое немецких солдат крались у самого крыльца. Разбил Сашка с треском окно и короткой автоматной очередью срезал одного, навсегда пригвоздив к земле. Двое остальных бросились бежать. Ещё одна очередь, выпущенная им вслед, сбила на землю второго. Тут в ответ немцы стали осыпать дом выстрелами, истерзывая плоть его, сбивали штукатурку и били по окнам. Сашка бросился на пол.

Вновь пошли немцы в атаку. Скомандовал офицер, и ещё трое поднялись из укрытия и кинулись вперёд. Другие прицельно били по окнам, заставляя Сашку укрыться за толстыми стенами и не поднимать головы. Не видел он, как враги подобрались совсем близко и прижались вплотную к стене под самым окном, где Сашка Болдырев занял оборону. Не видел, как приготовлялись гранаты, нацеленные выбить его из укрытия и разорвать на куски.

Думал Сашка в ту секунду, лёжа на холодном полу, осыпанный битым стеклом и штукатуркой, что дом ещёе стоит крепко, но придётся, наверное, подлатать его, нанять из деревни мужиков и хорошенько взяться за дело. Кровля совсем, кажется, стала плоха, слышно, как от ветра гуляет на чердаке сквозняк.

Первая граната влетела в дом и убила наповал Михальчука. Он так и не очнулся и умер молча и тихо, в отличие от шумной его жизни, полной пылкого стремления совершить коммунизм в целом мире. Он требовал во всём порядка и власти пролетариата, но когда пришёл его час, открылось ему что-то особенное, и тихая его смерть словно выражала собой смирение перед открывшейся ему истиной.

От взрыва Сашка совершенно оглох и не успел оправиться, как влетела вторая граната и следом ещё одна. Два взрыва слились в один и от сильного удара дрогнули стены. Страшный гул пронёсся по всему дому, точно в глубине его ожил древний исполин и завыл от невыносимой боли. Из ушей у Сашки текла кровь, и от сильного потрясения он плохо уже понимал, что вокруг происходит. Он был одновременно где-то уже далеко и всё ещё здесь, в старом своём доме, где осталось его прошлое, к которому он был так привязан, что не представлял без него жизни. Всё реальное казалось ему глупым сном, невнятным бредом, который скоро уже должен кончиться. В полубреду Сашке Болдыреву удалось даже отстреливаться, когда ворвались в дом немцы. Он успел тяжело ранить одного, прежде чем очередь из автомата ударила по нему и он погиб…