Дом культуры

 

 

 

Много в то время ходило разных слухов, что будет война, но никогда открыто о таком не говорили. Власть говорила прямо: войны никакой не будет, а кто утверждает обратное – провокатор. Провокатору – поругание и кара. Боялись в те времена спорить с властью и в чём-то ей противоречить. Даже во время застолья, между своими, о делах государственных, если нужно было сказать что-нибудь против, говорили шёпотом. Но и между своими, случалось, находилась такая сволочь, что могла по секрету шепнуть чекистам. Получалось, что, с одной стороны, войну ожидали, но в тоже время, по наставлению партийного руководства, твёрдо были уверены, что ничего подобного случиться не может. Поэтому день, когда наконец немцы перешли границу и началась самая страшная война в истории человечества, стал для большинства русских людей большой неожиданностью, пусть в глубине души некоторые и знали, что это наверняка случится.

В совхозе «Красные Зори» никакой паники в первый день войны не было. Сперва решили, что вышла ошибка, когда из города позвонили и сообщили, что по радио выступил Молотов и объявил о немецком вторжении. Но быть такого не могло, ещё вчера было передано, что Германия, равно как и СССР, придерживается пакта о ненападении. Наверняка вышла ошибка, и на границе случилась провокация. Михальчук отдал распоряжение каждому заниматься своим делом, а строить догадки запретил. Стоял тёплый воскресный день, и народ отдыхал от тяжёлой трудовой недели.

В ту самую минуту, когда по радио Молотов негодовал над неслыханным вероломством фашистской Германии, Сашка Болдырев стоял перед старым имением своего отца и молча наблюдал, как новая группа экскурсантов, одетых так, будто только что вышли с полевых работ, возбуждённо озираясь по сторонам, направлялась к центральному крыльцу. Соседний колхоз, верно, направил новую группу культурно-просветительским маршрутом, учить на примере жизни семьи царского генерала, как жить вредно и не по-большевистски роскошно. Сашка внутрь сам никогда не входил, но иногда, точно для того, чтобы намеренно испытать боль, наблюдал, как чужие ему люди с довольными рожами вламываются бесстыдно в его прошлое. Для чего он так поступал, Сашка вряд ли смог бы объяснить наверняка. Но всякий раз боль, испытанная им, когда топтались зеваки по родному дому, словно давала ему силы и необъяснимое желание жить. Может быть, Сашка просто боялся себе признаться, что эта боль и глубокая тоска, верные спутники его безутешной жизни, такие два чувства, благодаря которым жизнь его наполнена всегда смыслом, пускай пронизанным горем, но когда на миг они вдруг исчезали, так становилось ему непостижимо радостно, что забывалось всё плохое и горестное, и по-настоящему он становился счастлив. И весь этот водоворот эмоций кружился вокруг его прошлой жизни, и даже жизнь настоящая имела только такую цену, в какой могла быть воплощена как следствие и неотделимое продолжение жизни прошлой. И даже война, о которой узнали на следующий день, имела значение для него лишь как явление, что может лишить его прошлого.

Не было паники и на следующий день, все знали, что доблестный русский солдат, как случалось уже прежде, погонит вражьи полки от границы через всю Европу, и Гитлер умоется кровью своих солдат. Один Михальчук как будто знал больше остальных и был мрачен. Совсем вёл себя тихо и много говорил с кем-то по телефону. Каждый раз после телефонного разговора, повесив трубку, он долго о чём-то размышлял и оставался один. После одного такого звонка он будто не выдержал, позвал к себе директора совхоза Степанова и о чём-то говорил с ним продолжительное время за закрытой дверью. Степанов в тот день страшно напился и пьяный всё рвался кого-нибудь порубить старой кавалерийской шашкой.

На следующий день поползли между людей слухи, что немцы будто прорвались через границу глубоко и рвутся чуть ли не к Москве, а наши войска по всем фронтам отступают. Но народ всё ещё сомневался. Вера в русское оружие была крепка в народе. Верить русский человек умел крепко и непоколебимо, невзирая даже на победу в стране коммунизма. Пришла из города газета, и в ней тоже написано было странное: русские войска бьются насмерть, но отступают, а со вчерашнего дня полным ходом в стране идёт мобилизация. Перед всем совхозом выступили наконец мрачный Михальчук и с бордовой шеей и щеками после вчерашнего директор Степанов. Было объявлено, что началась война, какой сроду не случалось во всём мире, и всякий гражданин должен быть готов отдать всего себя для победы.

Годных скоро стали забирать на фронт, и бабы, провожая мужей, детей и отцов, громко и протяжно выли, видимо, чувствуя, что с этой войны суждено было вернуться не всем. Сашка не годен был служить в Красной армии, потому как нравственных ориентиров, положенных красноармейцу, он не придерживался, привычки имел вредные и развращён был страшно капиталистическими идеалами, что никакой нынче силой в советского человека его не превратить. Так в деле его указал Михальчук, и удивительно, что с таким досье не отправили Сашку валить лес в далёкой тайге. Но судьба, рукою начальника политотдела Михальчука, распорядилась оставить Сашку в совхозе. Работы оставалось впереди много, а мужиков в совхозе – совсем мало.

Немцы вгрызались всё глубже и глубже в самое сердце Советской республики. Скорость продвижения вражеских армий заставляла Советские власти принимать решения скоро, но не всегда вовремя. Совхозу «Красные Зори» следовало эвакуировать матчасть в глубь страны, чтобы не досталось ничего немцу. Эшелонами уходила техника на Урал, но враг с каждым днём был ближе. Михальчук руководил эвакуацией сам, Степанов помогал с погрузкой в совхозе, и на станции его не было. Сашка Болдырев трудился наряду со всеми и, как и всякий в те дни, кто работал с ним рука об руку, ждал, что немец вот-вот войдёт в деревню. Все знали, что бои идут где-то совсем близко.

Железнодорожная станция находилась близко к деревне, и погрузка шла почти непрерывно. Однажды в небе послышался странный гул, и из-под облаков вынырнул самолёт, дважды облетел место погрузки и, заломив петлю, быстро ушёл за горизонт. На станции началась паника – самолёт оказался немецким. Бегали вдоль гружёных вагонов вооружённые солдаты, хмурый Михальчук и вместе с ним молодой совсем офицер отдавали кому-то приказы, народ разбегался по сторонам.

– Ну-ка, непутёвые, разойдись! Чего встали! Марья, дура ты, уходи живо со станции! – кричал Михальчук, – Болдырев! Чего стоишь истуканом, гони всех по домам! Живей! Живей!

Сашка помогал как мог, и тем, кто мешкался, указывал, добавляя иной раз крепкое словцо, куда следовало бежать.

Снова раздался противный гул, и с неба опустились четыре мрачные тени, похожие на страшных хищных птиц гигантских размеров. Народ с криками стал разбегаться со станции. Солдаты вскинули винтовки и начали стрелять по приближавшемуся врагу. Страшно кричал Михальчук, широко размахивая руками. Марья, толстая деревенская баба, чей муж на днях ушёл на фронт, села прямо на землю и выпучив глаза испуганно вращала головой. Кто-то споткнулся об неё и упал навзничь. Вдруг Сашка, который гнал одного мужика под зад в укрытие, услышал знакомый протяжный свист, и в ту же секунду вздрогнула земля и начался кошмар. Взрывы с оглушающим грохотом переворачивали гружёные вагоны и разрывали в клочья железо. Разорвалась цистерна с топливом, и вспыхнуло адское пламя. Несколько человек, оказавшихся рядом, вспыхнули как спички. Всё совершенно смешалось, и чёрным дымом заволокло всю станцию. Человеческих криков не было слышно, всё поглотил грохот взрывов и скрежет железа.

Сашка лежал, уткнувшись головой в землю, ладонями закрывая уши – грохот был страшный. Рядом с ним, вытянув руки в стороны, лежала на спине убитая Марья, удивлённо глядевшая в небо. Немецкие самолёты ушли в небо, и стало тише. Сашка бросился к Михальчуку, который, скрючившись, лежал рядом с разбитым бомбой вагоном и, кажется, был ранен, но тот отмахнулся и повелительно гаркнул:

– Не трожь! Я сам… другим помогай!

Сашка кинулся поднимать контуженных и ошеломлённых людей, направляя их в безопасную сторону. С неба снова опустился на землю тревожный гул. Немецкие самолёты заходили на второй круг. Вдруг, из-за облака, выпрыгнули две быстрые тени и живо пристроились в хвост немецким самолётам. Два советских истребителя шли на перехват. Завязался воздушный бой. Самолёты кружили над станцией, выстраивая немыслимые фигуры и поливали друг друга огнём из пулемётов. Один немецкий самолёт задымился и рухнул глубоко в лесу. Станцию тем временем освободили от посторонних, последним Сашка уводил Михальчука, сильно ушибленного, но без серьёзных ранений. Воздушный бой ещё некоторое время продолжался, ещё один немецкий самолёт был сбит. Советский лётчик поплатился жизнью и отчаянным усилием взял на таран немецкий самолёт.

До глубокой ночи тушили пожар, перекинувшийся на соседнее здание с горящей цистерны, уносили мёртвых и вытаскивали тяжело раненых из-под разбитых вагонов. Сашка один, может быть, из всей деревни понимал в полной мере, что совсем скоро должно было случиться, и убеждал Михальчука, которому точно отшибло слух и он только тяжело вздыхал и бессмысленным взглядом оглядывался по сторонам, что нужно скорее эвакуировать из деревни людей, потому что немец наверняка уже рядом. Михальчук на мгновенье, кажется, пришёл в себя и посмотрел на Сашку так, словно страшно хотел расплакаться, но в глазах высохли слёзы.

– Что же это, Болдырев… – заговорил он с глухим стоном, – немец бьёт русскую землю… как же это, а? Товарищ Сталин ведь обещал… А, Болдырев? Ведь обещал?

Сашка понятия не имел, что обещал Михальчуку товарищ Сталин, но всем сердцем чувствовал, что у Михальчука сейчас сильно болит душа, что грубая его натура стыдится, что русский народ, который железною хваткой он держал в повиновении и заставлял неуклонно бояться не подчиниться его слову, терпел сейчас немыслимые страдания от чужеземного врага, а он, Михальчук, и целая Советская страна и вместе с ней незыблемый вождь всего коммунистического мира товарищ Сталин решительно ничем не могли ему помочь.

Сашка Болдырев совершенно понимал его боль, ему и самому, знавшему войну в таком её виде, в каком можно узнать её, столкнувшись с ней лишь лицом к лицу, когда своими глазами глядишь в её мерзкую рожу, когда вместе с ней рука об руку переступаешь через чужую человеческую жизнь не оглянувшись, отчего-то было стыдно перед советским простым человеком. Гибла в огне русская земля, и, чувствуя себя исполненным в отношении неё кроткой и нежной любви, Сашка Болдырев никак не мог равнодушно смотреть на её страдания. Мало того, он решительно полагал, что обладает полным правом по-хозяйски властвовать над ней. И потому вдвойне ему было больнее, что не во власти его было защитить людей, связанных глубоко с местом, которое он считал Родиной.