Дом культуры

 

 

 

Совхоз «Красные Зори» был чем-то очень странным и неуклюжим. Быть может, все совхозы одинаково между собой похожи, но Сашка других совхозов на знал, а «Красные Зори» его немало удивил. Хозяйство было большое, но он совершенно не понимал, как здесь всё устроено. Он привык, что всякий труд оплачен деньгами, а здесь, бывало, забьют одного порося на всех и между собой делят натурой. Справедливо будет заметить, что деньги за работу платили и они были в ходу, но вот купить на них можно было немного. Макароны и сахар – пожалуйста, а вот вино, к которому во Франции Сашка сильно привык, пришлось ему скоро забыть насовсем.

Формально, по распоряжению Наркомата совхозов СССР, совхозом «Красные Зори» руководил директор Степанов, но безгранично правил другой человек – начальник политотдела Игорь Александрович Михальчук. Настоящая власть находилась в его руках. Он один мог и наградить и погубить, стоило только переступить некоторую черту. Бывало, в тяжёлое время стащит иной отчаявшийся, может быть, совсем немного, донесут на него Михальчуку, так по указке его человек непременно был осуждён, никому не было от него поблажки. Сашке при первой же встрече он заявил:

– Я вашего брата насквозь вижу. В 17-ом году, как ты, всякого сброду было. Господа и офицерьё. Я их собственноручно к стенке ставил и как бешенных собак стрелял. Думаешь, я не понимаю, зачем ты добровольцем на испанский фронт пошёл? Зачем обратно в страну вернулся? Ты, Болдырев, иностранный шпион. Гниль свою капиталистическую к нам привёз. Тлетворной заразой опаршивить хочешь наше советское счастье. Хрен тебе, Болдырев! Только оступись, и я тут как тут, смотри у меня!

– Игорь Александрович, – отвечал ему Сашка, – какой я шпион? Я кровь на фронте проливал, чтобы заслужить шанс вернуться на Родину. Ваши меня всего проверили, все карманы вывернули, каждую мелочь узнали.. Я жить сюда приехал, не трогайте вы меня. Дайте Родиной как следует надышаться!

– Ну поглядим. Скоро узнаем, что ты за птица, – не отступал от своего Михальчук.

Не один Михальчук смотрел на Сашку как на человека чужого и чрезвычайно подозрительного. Простой рабочий люд из совхоза принял Сашку в первое время весьма холодно и неучтиво. Не однажды слышал он за спиной ругань, и сперва дали ему обидное прозвище – «Барчук». Но Сашка не обижался, он вообще на многое стал смотреть просто. Ну хочется им называть его так, пускай, он только посмеивался в ответ. Он видел, что простой русский человек по натуре своей недоверчив, однако стоит испытать вместе с русским человеком всю тяжесть изнуряющего физического труда, стоит только встать с ним рядом за соху, в мозоли сбить от усилий ладони, стоит проклясть крепким словцом несносное начальство, и русский человек тогда раскроет перед тобой свою душу и отблагодарит самым искренним чувством. А Сашка Болдырев работы вовсе не боялся.

Так как не было у него ни одного надлежащего навыка, в первое время он выполнял самую грязную работу. Где нужна была крепкая рука и усердие, там обязательно звали Сашку. С улыбкой он шёл и выполнял требуемое. Было ему всё в новинку, а тяжёлый труд представлял он за оплату, которой в полной мере покрывал он долг перед судьбой, даровавшей ему удивительную возможность наконец оказаться дома.

Дом свой Сашка увидел в первый же день, как очутился в совхозе. Определили его в старую деревенскую избу, хозяева которой давно съехали в город. Объяснили, как топить печь и где умыться, указали, где расположен магазин, откуда можно было достать самые простые продукты, и оставили одного. Бросив все дела, Сашка Болдырев поспешил к своему старому дому.

Уже наступил вечер, и уставшее солнце медленно опускалось за верхушки деревьев тёмного густого леса, окружавшего деревушку, где был теперь новый Сашкин дом. Чтобы увидеть старый свой дом, Сашке следовало совсем немного пройти через лес. Вела к нему та же разбитая дорога, что и многие годы назад связывала имение генерала Болдырева и ближайшую к нему деревню. Солнце совсем было уже опустилось, но напоследок ещё решило покрасоваться и полыхнуло ярким оранжевым заревом. Казалось, что лес, через который шёл Сашка, вдруг заблистал золотом. И мохнатые ели, и горделивые стройные сосны словно приняли от солнца его магическую силу и сияли волшебным мистическим светом. Грудь Сашки сжималась от восторга и предвкушения. Совсем не щадя растроганных чувств, его память одну за одной открывала ему радостные картины из детства. Всплывали образы отца и матери, вспомнил Сашка старшего брата и сестру. Вдруг показалось ему, что всё вокруг: и лес, и даже солнце, и самая малая птаха, укрывшаяся в ельнике, будто торжествует и взывает к нему, Сашке, словно просит его о чём-то, чего он, как ни старался, никак не мог разобрать. Вот-вот казалось, сейчас наконец поймёт он, чего от него ждут, но всякий раз мысли его путались от волнения, и, совершенно сбитый с толку, вышел он из леса.

Старый дом Болдыревых стоял перед ним торжественно и молчаливо. Внешне такой же, как и прежде, но будто уже старик, в каком совсем мало осталось жизни. Почувствовал Сашка, как что-то мрачное и тяжёлое, обитающее внутри дома, словно передалось ему, словно пронзило ему грудь до самого сердца. Точно ждал дом все эти годы родную ему душу, с кем бы мог разделить свою нестерпимую боль, разделить утрату и одиночество. Уже стемнело, и в одном оконце, где располагалась гостиная, горел тусклый свет. Наверное, сторож из совхоза охранял то, что нынче превратилось в музей, а прежде полно было кипучей жизни, полно было улыбок и детского смеха. Прежде здесь жили люди, чья судьба переломилась в одно мгновенье, словно по щелчку.

Минули годы, но Сашка чувствовал, что боль его от утраты всё так же свежа, ведь рана сочится ещё свежей кровью и нарывает. Постоял Сашка, посмотрел на свой старый дом, превращённый в музей, где нынче зеваки толпятся и заглядывают восторженно в его прошлую жизнь, умиляются, тычут пальцами в самую его душу, рассуждают, как чудно жили клятые буржуи, где осталось его счастливое детство, злодейски у него отнятое, и заплакал…

Несколько раз в неделю Сашка после работы ходил к своему дому. Встанет молча, постоит, посмотрит, вздохнёт печально и уйдёт. Как многие ходят в церковь, чтобы в душе своей навести порядок, так и Сашка, с беззвучной мольбой, вставал напротив дома, будто перед иконой, и долго думал о чём-то своём. Со стороны можно было подумать, что он и в самом деле молится, но так как в Советской республике религии более не существовало, про него думали так: «Чудак-человек, увидел Родину, так дурака и контузило. Одно слово – буржуй».

В совхозе к Сашке скоро привыкли. Работал он усердно и никогда не жаловался, одно только как будто ему было важно – прийти вечером к старому барскому дому и постоять в тишине некоторое время. Причина слабости его не осталась в секрете. Быстро прознали, кто был его отец, и взглянули на него совершенно другими глазами.

Многим показалась удивительной та сила, что связывала этого странного, по меркам местных сельчан, человека, с местом, где прошло его самое раннее детство и где сгинула его родня. Более того, местные жители, с молоком матери впитавшие в себя особенного характера привязанность к земле, от века к веку кормившей их, на любви к которой складывается быт и традиции всего русского народа, вдруг увидели в Сашке своего. С некоторой, может быть, придурью, но своего совершенно человека. Странности его они легко объясняли долгой Сашкиной жизнью за границей, где всякого человека возьми – откажется страшная сволочь, и решительно мало людей настоящих. Сашка Болдырев пусть и не партийный, но свой, вон, пашет точно батрак, от зари до зари.

Жизнь Сашкина в совхозе шла своим чередом. Привык он и к тяжёлому труду, и неприхотливый быт совершенно его не смущал. Он чувствовал себя дома, а большего он и не желал. Один Михальчук, зараза, так сильно невзлюбил его, что строил ему мелкие козни и старался Сашку на чём-нибудь подловить. В совхозе у каждой бригады была своя трудовая норма, которую, по завету партии, непременно требовалось перевыполнить, но у Сашки норма была отдельная от всех, штрафная. Выписанная лично Михальчуком. Не по силам одному Сашке было выполнить столько работы, и всякий раз отмечали его неудовлетворительным замечанием. Михальчук только радовался.

– Это тебе, Болдырев, не сыр ломтями в Париже трескать, – говорил он ему, – по-настоящему трудиться, Болдырев, может только коммунист. А ты что такое? Ты не коммунист, ты даже не советский человек, ты лгун и обманщик!

Сашка не обижался, он не испытывал к этому человеку ничего совершенно, словно был он пустым местом. Однажды по этому поводу пришла ему мысль: «Отчего, интересно, человек ему враг, а ему точно становится скучно, когда хорошенько хочется на него разозлиться, и вместо того он вдруг решительно теряет к нему интерес». Пожалуй, предположил он, всё потому, что этот совхоз, со всеми скотниками и доярками, с бригадами, с Михальчуком и беспробудно пьяным животноводом Юрченко, стал ему таким местом, какое навсегда для него отныне будет называться Родиной. Может быть, грязной и голодной, но от которой Сашка ни за что на свете не мог бы отказаться. И Михальчук, та ещё сволочь, был этакой сварливой тёщей из родного дома, что ежеминутно изливается желчью, но никогда не укусит.