На запятках

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за ноябрь 2026:

 

На чтение потребуется 2 часа 15 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

У гения лечу я на запятках

Не вычеркнутой лишней запятой,

Не карандашной, не чернильной – золотой,

Любой прорехе и дыре заплаткой.

 

18+

 

 

 

От публикатора

 

В девяностые годы прошлого века, когда на короткое время приоткрылись архивы, из одного из самых труднодоступных просочилось несколько машинописных страничек без заглавия с редакторской правкой. Достоверно установить имя автора возможным не представляется, хотя возникли обоснованные предположения. Свет мог быть пролит историей появления этих листков, вырвавшихся из закрыто-архивной неволи, но это, увы, тем более в нынешние времена никак невозможно.

 

После месяца тряски в телеге или в седле, а где и пешком, вконец очумев и обовшивев, я вместе с полком добрался до К., еврейско-польского небольшого местечка. Вначале мы наступали беспорядочно и бестолково. Затем, крепко получив по зубам, отступали бестолково и беспорядочно. От полка осталась в лучшем случае треть. Остальные, кого не убило, не ранило, подальше от греха разбежались, навсегда потерявшись для революции во времени и пространстве.

Время было до ужаса беспокойное. Лучше сказать, сумасшедшее. Вслед за тучами пыли, клубившимися то в одну сторону, то в другую, часовые стрелки забегали, словно секундные, то вперёд, то, спохватившись, опомнившись, через пень колоду обратно.

Красные убивали поляков. Поляки – красных. И те, и другие убивали евреев. Как сказано в Библии, не было ни суда, ни судьи. Другими словами, мною подслушанными: кажный кажного судит. Добавлю: времени на это дело тратя немного, осуждённого – других приговоров, дело понятное, не бывало – кажный кажного пускает в расход.

Скособоченные домишки на ветру не один век натужно скрипели. Во дворах без войны разнообразная живность в лающем, мяукающем, квохчущем, гогочущем изобилии. Бедно, но звонко. Не добрый интернационал, конечно, но евреи, поляки и украинцы по-соседски и хлебом, и словом делились, пока не приходили их убивать. А уж тогда даже петухи хрипло и сдавленно, словно сомневаясь в своём праве на жизнь, не слишком уверенно рассвет возвещали.

Квартирмейстер, так по старинке все называли расторопного парня, прихрамывающего после ранения, занимавшегося размещением, предложил на выбор две хаты. В одной я был бы четвёртым, в другой – шестым постояльцем. Как раз! То, что мне надо! Месяц я имел возможность в лучшем случае черкнуть в блокноте несколько слов, чтобы когда-то потом записать то, что видел и о чём написать никакой возможности не имел. Так что, будучи четвёртым или шестым в пьяной компании, заливающей самогоном горечь утрат, всё вспомню, все записи расшифрую, всё запишу. Уж это конечно.

Без обиняков Расторопному это громко, чтобы дошло, рассказал, предупредив о последствиях личного обращения к комполка, с которым уже почти год неразлучно по городам и весям мотался, исполняя напутствие ещё не великого пролетарского, но очень авторитетного гения. Не то чтобы с комполка были мы не разлей вода, но он когда-то что-то читал, а потому в обиду меня не давал. Когда, величая четырёхглазым, приставляли к горлу ребро ладони, орал и матерился.

Расторопный сочувствием ко мне проникся вполне, в знак чего, обозначая раздумье, почесал в паху и затылок.

– Тут дело такое, – начал почти жалобным тоном, – сам видишь, всё уже занято. Начну кого выгонять, спьяну могут шашкою полоснуть, или стрельнуть, или других каких глупостев учинить. За ними не заржавеет.

Сказанное было истинной правдой. Но мне надо было работать, привести бумаги в порядок. Из виденного и поразившего не один рассказ мог бы родиться, а из них книга составиться. Потому, к жалобам не снизойдя, стараясь говорить как можно ниже, ввернул настойчиво и убедительно:

– Не хрен время терять. Я пошёл. – И дёрнул подбородком в сторону штаба, размещённого в бывшей больнице. Врачи и фельдшера разбежались, лекарства не позабыв захватить и предписав больным выздоравливать, всё едино другого выбора, если смерть за опцию не считать, у них уже нет.

– Тут дело такое, – не слишком на угрозы мои внимание обращая, продолжил. – Есть одно местечко. Совершенно пустое. Но ты сам туда не пойдёшь.

– Это почему же я не пойду?

– Далеко. Там город на хрен кончается.

– Не важно. Пойду. Главное, чтоб там было тихо.

– Там, может, и тихо. Только…

– Валяй. Договаривай! Я пуганый, так что ты меня не пугай.

– Местные этот дом называют домом сумасшедшей вдовы.

– Она что, с ножом на постояльцев кидается?

– Нет. Она смирная. Но сумасшедшая. Хотя никакая и не вдова. Девица. Лет сто как на выданье.

– Вдова не вдова. Сумасшедшая или не очень. Давай подводу и на неделю пожрать. Я поехал. И чтоб, если будете сматывать удочки, меня не забыли. – Хотел о комполка снова напомнить, но передумал. Сумасшедшая вдова зацепила. С детства сумасшедшие меня привлекали больше нормальных. Воображая хозяйку, у которой предстояло квартировать, почему-то представил растрёпанную Катерину Ивановну с бубном из «Преступления и наказания», заставляющую детей петь и плясать.

Зря представил. Пани Ядвига была совсем не такой. Довольно просто причёсана и одета, без всяких ожерелий, браслетов и прочего, одно только колечко, похожее на обручальное, на левой руке. Черты лица мелкие и, как бы это сказать, совершенно сухие, будто вот-вот морщинки как-то сойдутся в одно печёное яблоко.

Провела меня в гостиную к ней то ли племянница, то ли воспитанница, на неё обликом очень похожая, словно призванная тётку или воспитательницу в случае необходимости, как-то: гибель от пули шальной, или пожар, или иное совершенно стихийное бедствие, – собой заместить. Сесть для её тонкой фигуры в чрезвычайно просторное кресло и так же сквозь зубы говорить с постояльцем по-русски с тяжёлым польским акцентом, а перейдя на французский, слегка потеплев и оттаяв, пригласить выпить чай из давних припасов.

Комната, которую мне племянница-воспитанница показала, была бывшей лакейской, что меня не смутило. Кроме кровати, шкафа, рояля, блестящего изысканной чернотой, в ней не было ничего, теперь кроме меня, моего мешка с припасами – хлеб, толстое сало с мясными прожилками, картошка, не очень и мелкая, бутылка совершенно лютого самогона и фляжка с остатками трофейного коньяка – и сундучка с кое-какой старой одеждой и рукописями в пугающем изобилии, которые надлежало, пока не поздно, привести в надлежащий порядок.

Закрытый рояль, казалось, сам по себе способен был исполнить самое польское, что на свете бывает, «Полонез» Огинского, бессмертный, словно тоска по родине и по юности, а ещё точней, по юности на родине, что тоскливее во сто крат.

Несмотря на запугивания Расторопного, всё было прекрасно. Тишина. Не воняет ни сивухой, ни махоркой, ни красноармейцами, мыться не слишком привычными. На случай чего браунинг, из которого пока стрелять не довелось, пусть не попаду, но отпугнуть точно сумею. Еды полный мешок. Расторопный не поскупился, возможные подозрения в неприязни ко мне ввиду очков и национальности заранее опровергая. Можно даже на небольшую долю содержимого мешка хозяйское расположение прикупить.

Что я и сделал, получив приглашение к чаю, которое с благодарностью принял, передав племяннице-воспитаннице буханку приличной выпечки чёрного хлеба и увесистый шмат кошерного, по выражению Расторопного, сала, завёрнутый в холщовый обрывок, а сверху ещё и в газету, одну из тех, которыми полк для разных хозяйских надобностей разжился в библиотеке местечка. Книг там не было – местная интеллигенция по домам растащила, а газеты не тронули – и без них на душе было паскудно.

На вопрос, не нужно ли мне чего-то ещё я, заслужив внимательный взгляд, попросил стол и, если возможно, чернильный прибор, чтобы не мучиться с карандашом.

Через минуту племянница-воспитанница вернулась испросить помощь в доставке стола с чернильным прибором. Я кликнул красноармейца, дожидавшегося во дворе, когда его отпущу. Стол был доставлен. На нём, напоминая лучшие времена, прекрасный чернильный прибор, изображающий Пегаса, воображение поражая, красовался величественно и вдохновенно. Чернильница синим чернилом полна. Голова – ощущением близкого начала работы. Жизнь снова прекрасна, невзирая на сокрушительное поражение. На то и война, чтобы, потерпев поражение, из пепла восстать и с новой силою врага сокрушить.

Об этом, о пепле, о силе, о поражении и сокрушении, а главное, о виденном, слышанном и предстояло мне в ближайшую неделю хотя бы начерно написать. Назвался летописцем, будь любезен – пиши.

Благими намерениями была вымощена и дорога в гостиную, она же столовая, где великолепно-фарфорово был чай удивительно сервирован: тонкие ломтики хлеба, тончайшие – сала с прожилками, самовар, вместо сахара – конфеты из плохо памятных лучших времён.

Дом, в котором выпало провести недолгую оседлую жизнь, был деревянный, два раза горевший и восстанавливаемый после двух польских восстаний. Похоже, в третий раз, несмотря на схожие обстоятельства, гореть ему не придётся. Буйный ветер войны уцелеть не позволит. Даже от малого дуновения дом скрипел, накренялся, словом, в любую минуту был готов развалиться. Но что-то – быть может, полуторавековая память – держало этот корабль на плаву.

Внутри, многочисленным перестройкам благодаря, дом был прихотливо, игриво даже извилист. Коридоры то упирались в стены, то неожиданно открывались дверями, ведущими бог знает куда. Внутренность его, хоть и был невелик, я до конца не познал, сражённый тайной, в которую, после первой чашки, на несколько минут племянницу-воспитанницу отослав, пани Ядвига меня посвятила.

Когда истёк монастырски счастливый срок и я вместе с полком дальше на восток побежал, уточняя детали будущего рассказа, решил поделиться услышанным со всезнающим Расторопным. Оказалось, о поведанном пани Ядвигой всё местечко в подробностях знало давно. Только идеологическая и национальная принадлежность маньяка-насильника в зависимости от установившейся власти менялась. Красные – сына пани Ядвиги белый замучил. Поляки – соответственно, красный. Понятно, что в версии пани Ядвиги белополяка не было и в помине. Вместо него фигурировал просто белый, поляк на такое, ясно, был не способен.

Суть ужаса. Её мальчика, прекрасного юношу, единственного наследника великого славного рода, её сына – кто был отцом, не уточнялось – противоестественным образом мучил русский, красный или белогвардеец (белой армии в этих местах не было никогда). После чего несколько дней насильник пил юную кровь, пока мальчик от нравственных и физических мук не скончался.

Это было поведано спокойно за чаем, после чего пани Ядвига, на усталость сославшись, на покой удалилась, оставив наедине с призванной назад племянницей-воспитанницей доедать-допивать. Та в рассказ внесла коррективы. Никакого сына у незамужней пани Ядвиги не было никогда.

Он появился около года назад, когда объявились два постояльца, взявшиеся откуда неведомо. Один постарше. Другой помоложе. Любили друг друга совершенно открыто, никого не стесняясь. И пани Ядвига стала свидетельницей их великой любви.

Она и раньше производила впечатление человека не слишком уравновешенного. А после увиденного и вовсе в уме помешалась. Появился сын, жестоко растерзанный русским, то белым, то красным, что было совершенно неважно, главное – русским.

Такие детали. Такие уточнения воспитанницы-племянницы, передавшей фразу ошарашенной тётеньки-воспитательницы, сроду-веку голого мужчины не видевшей. А тут сразу двое. Как не свихнуться? Что и сделала пани Ядвига, проверещав: «Какое дурацтво!».

Как постояльцы повлияли на появление замученного сына – загадка, тайна болезненной психики. Боюсь, даже великий Фрейд её бы не разгадал. Я и не брался.

Под влиянием свежего впечатления решил, отложив приведение в порядок бумаг, в едином сюжете сосредоточив, написать рассказ, передав атмосферу войны, старого дома, ветром колеблемого, и главное – сочинить сцену, повредившую психику пани Ядвиги. Если с атмосферами было понятно – сесть, написать, то со сценой – проблема. В этой сфере мои познания были чисто теоретическими, к тому же поверхностными, и восполнить недостаток не представлялось возможным. Табу на практическое познание этого рода уже и ещё Уголовным кодексом не подкреплялось, но писатели, даже к этому делу причастные, своими навыками с читателями не спешили делиться.

Бросить? Мало ли о чём можно писать? Жертвы пол изменить? Выбросить постояльцев? Почему же, с какого бодуна тогда пани Ядвига свихнулась?

Полк отступал. Телега со мной и моим сундучком с одеждой и рукописями тяжело и скрипуче в глубь страны уныло катилась. Судьба рассказа о старом доме, о пани Ядвиге становилась всё печальнее и печальней.

Но не имей сто друзей, имей одного Расторопного, чтенья не чуждого, с которым с тех пор мы подружились. В дороге поил меня чаем и коньяком, кормил хлебом, супом и салом неизменно кошерным.

Узнав о насущной проблеме, даже беде, в очередном местечке, вместе с грязью и лужами вековыми выпавшим на нашу долю бродяжью, поместил меня в одну хату с двумя, как их у нас называли, повозочными: один постарше, другой помоложе. «Не пожалеешь», – напутствовал, широким барским жестом на постой провожая.

Общения с повозочными не получилось. Уж слишком они были моим присутствием недовольны. Так что поужинал я в одиночестве. Они к тому времени тоже поели. Оба спать легли на пол. Тем самым лавку мне уступили. Легли, пошептались, замолкли, видно, уснули. Я долго ворочался, события последних дней припоминая. Думал даже встать – записать. Но тут шёпот возобновился. Стараясь меня не разбудить, откинув шинели, которыми укрывались, занялись обогащением моих знаний в известном предмете. Стараясь себя не выдать, я наблюдал за белеющими голыми телодвижениями, напоминавшими сцену из театра теней.

Тени то сближались, то друг от друга отодвигались с той целью единой, чтобы снова уже в позе иной соединиться, слиться, совокупиться. Оберегая тишину, а с ней и мой сон попутно лелея, они демонстрировали неофиту весь арсенал мужественной любви от первых поглаживаний до восторженного финала.

Луна была сдержанно деликатной, ярким светом совокупляющихся не пугая, мне же позволяя всё в деталях увидеть: что куда, как и где, и, если долго, насколько.

Младший был тороплив. Старший невозмутимо спокоен. Младший словно из одного куска вылеплен вдохновенно. Старший состоял из сплошных вымученных сочленений. Младший был бел. Старший был смугл. Словом, противоположности, сойдясь, друг в друга проникли, отлипать не собираясь. В единой плоти им было лучше, чем порознь.

Форма соития оказалась сонатной. Три части: быстрая первая, вторая спокойная, третья от нетерпения дрожаще стремительно брызжущая.

Ничем не выдавая себя, запоминая и в голове недостающую сцену по ходу действия сочиняя, я пролежал до рассвета, с которым они поднялись и отправились по своим повозочно-важным делам.

А я, на скамейке кое-как примостившись, радуясь, что жив, а не мёртв, писал рассказ до полудня. Лёгкий запах тленья, звуки ржанья и ленивого мата привычностью своей писать о бричках мирных ночами, днём превращавшихся в тачанки, совсем не мешали. Их сумбурное движение как-то само по себе упиралось в дом пани Ядвиги. Получалось насыщенно, свежо и немножечко зло.

Спасибо Расторопному, мечтавшему о сладкой революции, но довольствовавшемуся той, которая получилась. Похоже, надо в знак благодарности ему, погибшему вскоре от родной шальной пули дурацкой, этот рассказ о косноязычном периоде жизни моей посвятить.

Как-то, неожиданно впав в философское настроение при виде убитых, он, по собственному признанию, не знавший предела своим желаниям, заметил меланхолически: «Опростали место для других, желающих жить. Жизнь такая изложена».

Правда, и натурщики, с возни которых я центральную сцену писал, тоже посвящение заслужили. И не только тем, что, не зная того, мне помогли, но и мученической смертью своей, принятой от родных товарищей красноармейцев, которые, застав как-то в самом разгаре, порешили их, сперва ещё живым всё, что спереди было, отрезав.

Об этом, уже рассказ написав, узнал я случайно, ужасно тому опечалившись. Хотел было вставить. Но эта мерзкая жуть в рассказ готовый лезть никак не желала.

Однако всё к лучшему. И без того после выхода книги на меня всех собак стали вешать. Еле успевал отбиваться. Но отрезанных красноармейцами красноармейских же гениталий точно бы мне не простили. Белополяки отрезали – это пожалуйста, что взять со зверей, а свои – по врождённому благородству и благоприобретённой морали никак не могли.

Судьба мне подбросила ужасно странный сюжет. Как было его не поднять, словно мозговую кость, не высосать, не обгрызть, не посмаковать, обилию странностей жизни не подивиться?

 

На обратной стороне одного из листов под заглавием «вставка» был густо зачёркнутый текст, из которого, словно тайные знаки, проступали отдельные слова и обрывки. К какому месту относилось зачёркнутое, совершенно не было ясно.

 

В …стёле … среди …вянных …льптур … раскрашенная, мимо … невозможно. Черноволосо … распятый … едва ли не до скелетности изм…дённый. Чёрные гвозди … рчат, глаза …трящим выкалывая …алостно. И по белому … страдающего …икари намалевали … пониманию их гнусно до…пное.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в ноябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: