На запятках

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за ноябрь 2026:

 

На чтение потребуется 2 часа 15 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

У гения лечу я на запятках

Не вычеркнутой лишней запятой,

Не карандашной, не чернильной – золотой,

Любой прорехе и дыре заплаткой.

 

18+

 

 

 

Развалившись на куски разных возможностей и размеров, страна, точней, уже куски былого единства, устроили грандиозную распродажу. За особое изящество почиталось втюхать партнёру себе уже совершенно не нужное, более того, неприятное, сказать по совести, отвратительно-вредное.

Таким в одном из продвинутых, небольшом, но важном куске сочли театр на языке имперском, отныне вражеском, почти рабовладельческом. Раньше театром страшно гордились. По праву. Было ведь чем. Настоящий театр. Большой режиссёр. Серьёзная база. Талантливые артисты. Мерой былой гордости теперь его возненавидели и презирали. Продать на корню не пытались. Кому такое убоище нужно.

И впрямь. Жрать нечего. Не до театра.

Потерпев, за какие грехи, неизвестно, театрокрушение, труппа начала разбегаться в разные стороны. Самой предпочтительной была, конечно, западная, но там такая стена, которую мало кто способен был перепрыгнуть. Никто и не пробовал.

Однако один Данко нашёлся. Не вырывая сердце из горячей груди, он, к тому времени известный, несмотря на молодость, режиссёр, направил в заокеанские университеты своё резюме и план постановки спектаклей, суть которых была, прямо скажем, ничего себе, о-го-го: открыть зрителю тайны русской души.

Себя определял режиссёр человеком русской культуры, что было совершеннейшей правдой, хотя фамилия свидетельствовала о совершенно обратном. Лицо еврейской национальности, если по папе, в которого и впрямь лицом очень он походил; имел местные корни по маме, которую очень любил, с отцом имея связь редкую, чтобы не сказать почти никакую.

Короче, парень, пусть за гроши (по понятиям плативших), за приличные деньги (по понятиям мамы и его самого) оказался между двух океанов, в глубинке, в универе, скажем так, очень средней руки, где должен был ставить спектакль по роману великого русского писателя Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», который в здешней межокеанской глуши никто не читал, но о котором слышали все. Или – почти.

Первоначально режиссёр вывесил объявление о двухступенчатом кастинге, на который приглашались исключительно роман прочитавшие. Но после того как ему объяснили, что вряд ли кто-то придёт, ибо (это словечко жирно голосом выделяли) в библиотеке имеется лишь один экземпляр перевода, объявление было изменено, и на первую встречу, цель которой было роман обсудить, привалила такая толпа скучающих студиозов, что режиссёр не знал, что с ними делать. К чести толпы, она прочитала краткое изложение на родных языках и с бойкостью неофитов бросилась его обсуждать. Самым интересным в этом немыслимом галдеже были имена героев, проходивших фонетическую адаптацию в таких причудливых формах, что только бери и записывай. Режиссёр, однако, был так оглушён напором узнавшей так много толпы и даже, по мнению части её, увидевших себя в разных героях, кто в Раскольникове, кто в Порфирии Петровиче, кто в Свидригайлове, а кто даже в старухе-процентщице, что ему было не до фонетических изысков и курьёзов.

Пережив первую стадию, режиссёр спектакля, который должен был быть поставлен через три месяца (столько времени универ обязался зарплату платить), назначил второй этап кастинга, разделив его на три потока. Первый – высокие юноши на роль, понятно, Раскольникова. Второй – невысокие на роль Порфирия Петровича. Третий – все остальные, как-то дворник, прохожие, тело процентщицы, тени матери Раскольникова и его же сестры.

Репетиции с актёрами, избранными на роли Раскольникова и Порфирия Петровича, должны были начаться немедленно, с остальными – уже под конец, собственно, там особо ничего репетировать было не надо. Поначалу режиссёр хотел указать в объявлении точные параметры высокости-невысокости, но и этого убедили не делать.

Перед кастингом были вывешены объявления с описанием главных героев.

Наполеончик Раскольников, студент-юрист, из-за нехватки средств оставивший учёбу, убеждённый, что право имеет, убивает и грабит тварь дрожащую старуху-ростовщицу: для чего живёт она, чужой век заедая? Портрет вначале: высок, строен, с прекрасными тёмными глазами, хорош собой замечательно. Затем: брови сдвинуты, губы сжаты, взгляд воспалён.

Человек без фамилии, тридцатипятилетний следователь Порфирий Петрович, называющий себя стариком, человечек невеликого роста, пухлый, с лицом круглым, глазами, как принято подобные называть, водянистыми. «Буффон-с», – себя аттестует. Словами жонглирует, их бесконечностью собеседника утомляет, обволакивает и выматывает, словно душу со дна добывает, чтобы на свет рассмотреть и, увидев нужное, не побрезговав, язвительно поживиться и, не сочтя за труд, пожалеть, даже и приголубить.

На роль Раскольникова пришло пробоваться человек двадцать парней и одна даже девица. На роль Порфирия Петровича – два человека. На остальные роли пробоваться никто не явился. А вы чего ожидали? Что на роль дворника или убиенной старушки пробоваться толпа набежит? Ничего страшного, успокоили, когда придёт время, будет вам и дворник, и старуха с перерезанным горлом.

Поищем. Надавим. Пообещаем. Добудем.

И правда, пришло время, статисты были доставлены в лучшем виде придуманной режиссёром, он же художник, в частности, и по костюмам, экипировки.

К тому времени спектакль под названием «Родя и Порфирий Петрович» уже вышел на финишную прямую, и репетировалась последняя финальная сцена, ради которой и было задумано действо, всякими хитро- и кривосплетениями к ней приводящее.

Зал, в котором должен был состояться спектакль, а пока шли репетиции, постепенно обрастал неким флёром таинственности, если, конечно, флёром может что-нибудь обрастать. По мере обрастания в него стали проникать отдельные зрители, которым не терпелось увидеть, что там творится.

А творилось там вот что. Родя и Порфирий Петрович, высокий и низкий, вели бесконечные разговоры, поначалу сидя за столом один против другого, потом ходя друг за другом кругами, а под конец и вовсе то ли один за другим, то ли один от другого пустившись в бега.

Среди проникавших на репетиции были будущие зрители, так что по распоряжению режиссёра, о котором мы позабыли, увлекшись твореньем его, что делает честь и нам и ему, их вежливо, но настойчиво выдворяли.

Стали заглядывать в зал и представители той университетской элиты, от которой зависела будущая судьба режиссёра. Спектакль удастся – почему бы контракт не продлить? В самом большом куске распавшегося государства и кроме Достоевского были писатели. Лев Толстой. Александр Солженицын. Гордо знанием таинственной русской души перед коллегами представители элиты той щеголяли.

Наконец репетиции и до финальной сцены дошли. И тут режиссёр велел без всяких вежливостей всех лишних взашей, двери закрыть, щели закупорить, так всё законопатить, чтобы чужой глаз не увидел, чужое ухо не смело подслушать, а нос, соответственно, ничего вынюхать не посмел.

Так что на репетиции заключительной сцены присутствуют режиссёр, Родя, Порфирий Петрович и я, подсмотревший и вам рассказывающий о том, что там происходило.

Как там я оказался? А свет? А звук? Ещё и это режиссёру-автору пьесы-композитору-художнику, в том числе по костюмам, делать прикажете? Не пробуйте. Не получится.

Короче. Из тех, кто не на сцене и не за пультом, скажу, гордясь, чуть возвышенно, только мне эту сцену выпало лицезреть, сказал бы я, созерцать, наслаждаясь, но воздержусь.

Дело в том, что во время спектакля сцена была немножко другой, одной деталькою отличаясь. Что делало разницу, да такую, о которой режиссёр всю оставшуюся, к сожалению, недолгую жизнь страшно жалел.

Не будем неприятным интриговать. Наш герой обрёл известность в качестве режиссёра студенческого театра, поставил немало спектаклей, в том числе и по Толстому, и по Солженицыну, но заболел тем самым страшным, что в те годы ещё не лечили, после чего мучиться не пожелал. Свой уход в древнегреческом духе он срежессировал, собрав на день рожденья друзей. К тому времени между двумя океанами у него их было немало, в том числе и первые Родя и Порфирий Петрович. Когда празднество кончилось, и гости по разным углам тамошне-тогдашнего бытия разбежались, принял снотворное, что к тому времени было для него делом обычным. Лишь доза была необычная.

Но вернёмся назад, на ту знаменитую репетицию, так и хочется глупость сказать, в опломбированном вагоне. Ерунда, конечно. Язык – враг мой. Прикусим его и двинемся дальше.

Разговоры Порфирия Петровича с Родионом и за столом, и в кружении со всякими подскоками и неожиданными изменениями траектории движения как по горизонтали, так и по вертикали сопровождались изменениями в одежде героев.

Надо сказать, что предусмотрительный режиссёр мундир для Порфирия Петровича, несмотря на лишний вес при перелёте, с собой притащил. Это была форменная одежда его отца в пору, когда заканчивал школу.

Синий тяжёлый кусачий панцирь, забираться в который было сущим мучением. Порфирий Петрович поморщился и во имя искусства влез в него, повертелся, чертыхнулся и мучился дальше, входя в роль, чему этот прикид очень даже способствовал.

Режиссёр и Родя со всех сторон при первой примерке ему помогали, особенно в тех местах, где самому Порфирию Петровичу было не слишком сподручно.

И то надобно сообщить, что друг друга герои этого повествования и исполнители действа с начала репетиций иначе как Родионом, по мере развития диалога ставшим фамильярненько Родей, и Порфирием Петровичем, неизменно от начала к концу, не называли. Так и режиссёр их называл. А они его – Фёдором Михайловичем, что тоже понятно.

Собрали тряпьё: с миру по нитке – Фёдору Михайловичу реквизит, подобно тому, как он сам выдёргивал нитки из предшественников и современников, занимаясь пошивом романов, повестей и рассказов.

С каждой новой сценой мундир Порфирия Петровича на единую пуговицу размыкался, что означало прозрение Родиона, начинавшего видеть в своём оппоненте нечто иное, кроме показной вежливости, можно сказать, добродушности даже. Пуговица за пуговицей – всё ближе к истине, так что в заключительной сцене Родион видит врага-соперника в полной и совершенной мундирной распахнутости.

С Родионом-Родей происходит похожее. Только глубина распахнутости, так скажем, иная, более глубокая, что ли.

С самого начала Фёдор Михайлович предупредил господ актёров о не слишком видимой подоплёке отношений героев, которая ни в коем случае не должна выражаться грубо и зримо.

Ни в коем случае. Нет. Исподволь. Взгляды. Касания. Легче лёгкого. Чуть ясней. Капельку плотней. И так далее.

Если о жизни Порфирия Петровича, выразимся осторожно, за сценой мы можем и не знать ничего, то о Родионе, с которым автор этих не слишком, надеюсь, пугающих строк, гораздо ближе знаком и даже в его комнату вхож был без всякого на то приглашения, должен хоть что-то сказать.

Как столько времени молодой человек, пусть и голодный, обходится без любви? Невозможно. При той степени откровенности и залезания в черепную коробку в поисках мыслей, да что там мыслей, даже мелких мыслишек, и ни слова о главном?!

В том-то и дело, что об истинных пристрастиях Фёдор Михайлович просто не мог ничего рассказать. Цензура! И так произведения бывшего каторжника досматривались как на таможне. И построже, чем вещи.

Тут Фёдор Михайлович был вынужден часть репетиции посвятить знаменитой главе из другого романа, которую ещё до цензуры редактор, видимо, не желая портить свою репутацию, отказался в журнале печатать.

От репетиции к репетиции герои точней и больней в роли входили, подспудные отношения изображая, для чего проводили всё больше времени сначала вдвоём, а затем и Фёдора Михайловича начали приглашать.

Фёдор Михайлович и Порфирий Петрович жили в студенческом общежитии. Зато Родион, за кулисами всё больше Родя, снимал небольшую квартирку, в которой благодаря щедрым небедным родителям один проживал.

В похожей трёхкомнатной во время былой нерасколотости проживала и семья режиссёра: мама-папа, он сам, младший брат и сестра почти что на выданье. Правда, эти три комнаты раза в два были меньше тех, которые Родя снимал. Но, в отличие от заморских, их давнишняя трёшка считалась прекрасным, даже редким жильём, тем более что отец, пока он в жизни семьи присутствовал, на все руки умелец, балкон застеклил, так что летом будущий режиссёр по своим делам в свой угол, нарычав на брата, чтобы не приставал, мог худо-бедно укрыться.

Чем и как Фёдор Михайлович, Порфирий Петрович и Родион в квартире Родиной занимались, входя в роль и в ней под руководством всеведущего режиссёра яростно проживая, я описывать, понятно, не стану. Во-первых, следуя заветам великого классика, который, мы уверены, такого бы читателю предложил, если бы мог, что у того не только бы на голове волосы встали. Во-вторых, чтобы писать о таком, надо быть не просто мало-мальски грамотно пишущим, но истинным мастером калибра немалого. В-третьих, как говаривал учитель мой, светлая память ему, имя его вам, дорогой читатель мой, все равно неизвестно, ну, и ваще.

Режиссёр мягко, аккуратно, однако настойчиво внедрял в отношения героев, скажем так, не слишком принятый и сегодня далеко не везде определённый подтекст. Он, этот подтекст, их до совершенной очевидности даже для постороннего глаза и сблизил.

Всё. К главной сцене при закрытых дверях университетского зала между двух океанов.

Напомним. По мере познания Родионом Порфирия Петровича, несмотря на, пусть и потаённо, растущую близость, пуговицы на мундире его одна за другой расстёгиваются, так сказать, внутренний мир обнажая.

Параллельно этому и познание Порфирием Петровичем Родиона, затем уже Роди, сопровождается не снятием всех и всяческих масок, но потерей героем одежды, с шейного платка начиная и несвежими кальсонами завершая.

Так что в финальной сцене под взглядами Порфирия Петровича из глубины сцены, Фёдора Михайловича – от режиссерского пульта и моего – из осветительного закутка, стоит голый как есть Родион, раскинув руки, изображая крест, на который сам себя водрузил, сам себя распиная. В отличие от прототипа, миллионы раз изображённого то с повязкой на чреслах, то в таком ракурсе, что не видно, у Роди там – ничего, что мешало бы внимательному глазу всё тщательно рассмотреть.

Это всех троих и меня (за скобками, так сказать) очень, однако, смущало. Не восток. Не запад. Посередине. Сами понимаете, не слишком к такому привыкли.

Короче. На премьере, с которой и начался долгий и успешный тур Фёдора Михайловича, фиговым листком обошлись, для чего взяли лоскуток в виде кленового листа (тогда как раз с Канадой были какие-то заморочки), шнурочек к нему прицепили и тесно упаковали оригинальную Родину невостребованность.

То ли от неумелости в конструировании фигового листа, то ли от оваций, но сооружение с Родионова желания, покружив чуточку, на пол сцены спланировало.

Хорошо, уже после того, как я занавес опустил.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в ноябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: