Токката трелей синиц…

Токката трелей синиц…

…токката трелей синиц –
за тактом
сорок галдящих…

Кровавя облако,
в лазури зреет заката патока…

На восходящих
парю
потоках…

Мерцая еле в елейном солнце,
струится воздух пурпурно-бронзовый…

И тают
елей
среди
пунцовых
созвездий гроздья на блюдце озера…

На восходящих парю потоках…

И, словно грезится –
а, может, умер я?.. –
ко мне,
парящему,
так одиноко
склонился месяц в лиловых сумерках…

Не объегорили пока…

…не объегорили
пока,
но всё-таки
день за днём –
аллергия на аллегории
и лень вдвоём
с головой –
не навести б
порч
или сглаза наглостей –
жить в состоянии ненависти
и – невмочь в благости…

Я по реке бреду ковыльей…

…«сороковые роковые»
перетекли в восьмидесятые…
И так же плакали да выли
мы над убитыми ребятами…

И пулям кланялись да минам,
как наши деды,
мы,
но, правда –
не под Москвою и Берлином,
а под Кундузом и Гератом…

И забывали про болезни,
и на рожон мы лезли,
чтобы
потом хирурги нас до рези
в глазах
кроили,
шили,
штопали…

И так же молча волочили
кишки по пыли –
пядь за пядью…
И убивали, как учили…
И обучали убивать мы…

И так же таяли в прицеле
всё те же
солнце,
небо,
птицы...
Мы возвращались –
кто-то целый,
а кто-то – в домовине цинковой…

Глушу проклятую
и пятками
я по реке
бреду
ковыльей
из огневых восьмидесятых
в «сороковые роковые»…

Роза

…рукою срезанная алчной,
в слезах невидимых и корчах,
под упаковкою подарочной
ещё живая,
роза
молча,
неумолимо умирает…

И целлофан дрожит серебряный,
шуршащим краем прикрывая
шипы ненужные на стебле…

Когда бы кто-то точно сказал мне…

…когда бы кто-то точно
сказал мне
да заранее –
живым вернёшься…
Впрочем –
легонечко пораненным,
не кланялся бы минам
проклятым
и, воюя,
свою не гнул бы спину
под пулями в бою я…

И, на бегу бы беглым
паля по вспышкам –
разве
и на рожон,
и в пекло
не лез бы без боязни?..
 
Эх, если б знали точно –
я буду жить! –
снаряды,
что разорвали в клочья
меня под Сталинградом…