Зёрна добра прорастают и в каменных душах

* * *

Люди бредят звонкими наградами,
ждут указов, ходят на поклон.
Ах, как этих папуасов радует
блеск стекляшек, побрякушек звон!
От обиды челюстями клацают,
изменяют взгляды и лицо.
Просверлить бы дырочку на лацкане,
вставить в нос почетное кольцо.
Гражданин своей усталой родины,
я скажу, работая весь век:
человек, не выпросивший ордена,
самый честный в мире человек!

* * *

Есть в судьбе и памяти моей
бездорожье, станы полевые,
шилкинские дали ветровые –
родина неубранных полей.

Вдоль размытой в балках колеи
бель солончаковая, да глина,
да на взгорье горькая рябина,
странница отеческой земли.

Надымь от комбайна, вдалеке
белый шифер школы-интерната,
агроном устало виноватый
в медленном своём дождевике.

Быстрый лист и утренник сквозной,
первая ледынь по тёмным водам,
вечное всевластие природы
над сибирской дальней стороной.

* * *

Это в Нерчинских рудниках, –
в пятьдесят девятом году,
на сырых и мёрзлых песках
начинал я свою страду.

Кони в пене, в мёрзлых ремнях,
ость колючая от зерна
и панический острых страх
не управиться дотемна.

Бригадир зверел – намолот
оставался в нищей стерне.
Пыль ржаная и соль, и пот
запекались на моей спине.

Это – первый чекан судьбы.
Этим велено дорожить.
Это личный опыт борьбы
за суровое право жить.

Письмо Станиславу Куняеву

Передайте – в начале весны
я ушёл, и теперь уж надолго,
словно эхо, в глубины страны.
Моё шумное вече замолкло.

Я ушёл, как вода в решняки,
незаметно и, в общем, негрустно.
Только ласточки да ивняки
знают тайну подземного русла.

Я теперь на стоянке степной,
осознав свою жизнь в полной мере,
волен думать о правде земной,
как седой страстотерпец о вере.

Здесь моё золотое зерно
из бурьяна и чертополоха
прорастает сквозь толщу эпохи,
коль иного уже не дано.

Что посеяно, то и взойдёт.
А земля она всюду жилая.
Всюду трудится русский народ.
Свищет космос и бездна пылает.

* * *

Спаси от пожара таёжное спелое сено,
Согрей в рукавице и выпусти бурундука,
Оставь на скале молодое сосновое семя,
Отчерпай ладонями ржавчину из родника.

Спасёшься и сам от огня и глухого удушья,
Согреешься сам, этих малых зверюшек любя.
А зёрна добра прорастают и в каменных душах,
и встречи в тайге, как родник, очищают тебя.

* * *

Уж осень окатила воды
туманной рябью непогоды.
Освободился лист. Уже
сгорели травы на меже.

Но странно видеть: не увяли,
свежи, как снег, на перевале
даурской дикой красоты
большие красные цветы.

Над первой журавлиной вьюгой
они хранят, моя подруга,
красу увянувших полей
последней верностью своей.

* * *

Славы и ранней известности
ты добивался, мой друг.
Но у российской словесности
свой заколдованный круг.
Не объяснимый законами
судеб, пространств и времён,
вдруг отзывается в ком-нибудь
миру обещанный звон.
Он из глубин бесконечности.
Что ему жизнь или смерть?
Многие, помня о вечности,
думали в мире звенеть.
Сколько их было и сгинуло,
как ни старались, мой друг.
Тает над русской равниною
времени раненый звук.

* * *

Молчите, верные собаки.
Мы с вами не одни во мраке.

Вокруг, в звереющем кругу,
Ещё есть волки на снегу.