Огонь и рифмы

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за октябрь 2025:

 

На чтение потребуется 6 часов 40 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Чанъань уже полтора года находился под контролем мятежников. Город был взят после продолжительного штурма, в ходе которого полегли несколько тысяч человек – и со стороны нападавших, и со стороны защищавших город. Силы повстанцев были существенно больше, они в конце концов сломили сопротивление императорских войск и ворвались в столицу. На улицах города началась настоящая бойня – озверевшие захватчики расправлялись во всеми, кто попадался им на пути – будь то солдаты императорской армии или мирные жители.

Выжить удалось в основном той части гарнизона столицы, которой командовал Дун Синьши. Когда ему стало ясно, что обороняющие город войска не в силах сдержать напор атакующих, он послал гонцов к их предводителю. И передал, что подчинённое ему войско складывает оружие и переходит на сторону мятежников. Хуан Чао, взяв столицу, приказал оставить в живых сдавшихся и до поры до времени загнать их в тюрьмы и подвалы.

Как и все города, по которым прошлась армия Хуан Чао, столица подверглась жесточайшему разорению. Дворцы и храмы первыми приняли на себя разрушительную силу нашествия: уж там-то было чем поживиться. Потом захватчики опустошили все склады, амбары, сколь-нибудь большие дома в городе. Близлежащие монастыри тоже не избежали печальной участи: грабители вынесли все ценности, какие только смогли найти. Таверны, чайные, игорные заведения, садовые павильоны превратились в места квартирования для множества вооружённых людей, готовых грабить и убивать.

Когда поутих кровавый хаос на улицах Чанъаня, и жители начали немного приходить в себя, Хуан Чао выполнил кое-какие из своих обещаний. Беднякам раздали часть награбленного продовольствия. Также новая власть разрешила торговлю, въезд и выезд из города, вернула жителей к их занятиям – кого-то разрешением, а кого-то и принуждением.

Однако оголтелое мародёрство и прочие бесчинства в городе не прекращались. Отдельные шайки разбойников, слоняющиеся по улицам, постоянно отнимали что-то у людей – одежду, деньги, вещи; а кто иной раз осмеливался сопротивляться – у того и жизнь. Люди потихоньку занимались своими делами, но боялись лишний раз высунуть нос за пределы своих жилищ.

И не прекращались казни: каждый день кого-то волокли на рыночные площади, где несчастных вешали, насаживали на копья, отрубали головы. Убивали в основном тех, кто словом или делом бунтовал против власти Хуан Чао. Бывших императорских чиновников и армейских офицеров тоже не жаловали. Некоторые после сдачи города успели спрятаться или притвориться обычными жителями – но не настолько хорошо, чтобы их нельзя было потом найти или опознать. Пощадили только тех, кто сдался сам и выразил готовность сотрудничать с новой властью.

Вскоре после захвата столицы Хуан Чао провозгласил себя новым императором. Заняв главный дворец бывшего правителя, он раздал своим подчинённым различные титулы и должности, назначил новый государственный совет министров, издал указы, организующие новую жизнь в столице и за её пределами. Дун Синьши и ещё несколько бывших императорских военачальников, также выразивших ему свою лояльность (за что им сохранили жизнь), должны были доказывать её на деле.

Таким делом обычно становился рейд по окрестностям столицы в поисках остатков монастырского и дворцового имущества. Кое-где осталось то, что в своё время не нашли разбойники. Это могли быть деньги, украшения, утварь – всё, что представляло какую-нибудь ценность. Те, кто примкнули к армии Хуан Чао, изымали эти остатки и преподносили новоявленному императору как знак верноподданнических чувств.

Дун Синьши в этом преуспел больше, чем другие. Учитывая его послужной список, Хуан Чао приблизил его к себе и сделал одним из своих главных полководцев, на что тот и рассчитывал. Узнав о том, что Синьши носит «шлем мудрости», аналогичный тому, который украшал голову основателя династии Тан, Хуан Чао захотел сам владеть этим шлемом.

Другой такой же изготовить никто не брался. Оружейник Чанг Вужоу мог выплавить нужную сталь, выковать все детали. Но был утрачен текст даосского заклинания, необходимого для придания шлему особенных свойств. Вужоу уцелел при захвате города, сохранил свою должность при Синьши, но не сохранил тот таинственный текст. В своё время алхимик Лиэй Тянь предоставил ему рукопись с этим текстом. Но потом, когда шлем был готов, забрал её, а позже пропал в неизвестном направлении.

Поэтому Хуан Чао решил отнять магический шлем у Синьши. Он мог бы сделать это по праву главного – запросто, без всяких затей. Но он был человеком образованным и хотел слыть не варваром, а настоящим новым императором, соблюдающим традиции. «Шлем мудрости», полагал Хуан Чао, должен быть передан от нижестоящего к вышестоящему как ритуал и свидетельство безусловной преданности первого второму.

Он собирался (раньше постоянно было не до того) провести наконец торжественную церемонию вступления в роль первого лица империи. И так, чтобы это было прилюдно. Чтобы присутствовали наместники захваченных им крупных городов и управляющие подконтрольных ему префектур. Чтобы жители Чанъаня признали в нём не главаря захватчиков, а настоящего правителя Поднебесной. И не только они, но и люди во всех провинциях. Чтобы весть об этом дошла до бывшего беглого императора со своей свитой. Чтобы и мысли у того не возникало о попытках вернуть себе утраченную власть.

Частью этой церемонии, по замыслу Хуан Чао, будет то, что его первый генерал Дун Синьши преподнесёт ему «шлем мудрости».

 

 

*   *   *

 

Для церемонии был выбран августовский день, когда установилась сухая и ясная погода, а местом – та обширная площадь между двумя главными императорскими храмами, на которой в своё время проводились самые массовые представления. В центре площади соорудили прямоугольный помост, где должно было проходить действо. На нём возвышался трон из редкого красного дерева – место коронации нового императора. Сюда стащили самые дорогие и изысканные украшения, какие только нашли в императорских дворцах. И трон, и помост покрыли дорогими шёлково-узорчатыми тканями, а вокруг трона расставили во множестве разнообразные золотые и серебряные статуэтки. Над троном на специально укреплённых шестах растянули полотнище с вытканным жёлтым драконом – символом императорской власти.

В самом конце подготовительной суеты на площади появились носильщики. Их возглавлял человек в нарядной одежде и высоком головном уборе – похоже, один из множества придворных, кто вовремя перешёл на службу новому начальству. Он объяснил устроителям церемонии, что это очередной дар новому властителю от Дун Синьши как свидетельство безусловной преданности последнего. И что всё это на днях вывезено из императорской летней резиденции – группы дворцов, находящихся на горе Луншоу в пятидесяти ли от столицы.

Сперва две пары крепких мужчин притащили на носилках к месту ритуала ещё две металлические статуи. Выглядели они не очень изящно, но внушительно – скульптурные изображения воинов, отлитые из необычно выглядевшего металла – серебристого с солнечным отливом. Они были больше остальных и, судя по всему, весьма увесистые. Руководитель носильщиков сказал, что материал скульптур – сплав серебра и золота. Статуи, далее пояснил он, находились в императорских покоях при входе в спальню, и охраняли сон первого лица государства. А сейчас они будут охранять процедуру официального возведения на престол нового правителя.

Статуи поставили в двух шагах от трона, справа и слева.

Далее последовала ещё одна группа людей. За плечами у них висели корзины, сплетённые из ивовых прутьев, большие и продолговатые – в половину человеческого роста.

В корзинах прибыли огромные фарфоровые вазы, восемь штук. Их с большими предосторожностями достали из корзин, и они оказались великолепны: изысканной формы, расписанные затейливыми узорами из позолоты и разноцветной глазури. А из узких горлышек ваз торчали свежие цветы: ирисы, розы, хризантемы…

Безусловно, такой подарок достойно дополнил антураж будущего события. Вазы спешно разместили по периметру площадки для церемонии. Основания ваз для устойчивости укрепили в треножниках с кольцами.

Никто не обратил внимания на то, что человек, командовавший носильщиками, отделился от группы своих подчинённых и присоединился к людям, стоявшим возле помоста. Там по обе стороны чинно выстроилась многочисленная челядь, игравшая нынче роль императорской свиты.

Поодаль место церемонии окружала тремя плотными кольцами вооружённая до зубов охрана. И на башнях обоих храмов были расставлены лучники. Хуан Чао был весьма отважным, но не безрассудным человеком. Он понимал, что далеко не все пришедшие смотреть на его коронацию желают ему долгих лет жизни. Покушение на него вполне возможно, и меры предосторожности вовсе не напрасны. К помосту могут неожиданно прорваться засланные врагами бесшабашные наёмники с кинжалами. Или в толпе зевак может оказаться меткий стрелок с небольшим арбалетом, который пошлёт ему смертельный привет в виде короткой стрелы с тяжёлым наконечником.

Но всё же новоявленный властитель счёл нужным собрать сюда побольше народу. Церемонию должны видеть многие, чтобы потом у людей не возникало сомнений в статусе того, кто нынче занимает трон верховного владыки.

Народу воины Хуан Чао нагнали действительно много. И на самой площади, и вокруг неё толпились тысячи горожан. Толпа приглушённо шумела в преддверии зрелища. Люди вели себя весьма сдержанно. Каждый из присутствующих понимал, что за любой недовольный возглас его немедленно схватят и жестоко покарают. Не говоря уже о том, чтобы попытаться совершить что-то против представителей новой власти.

В два часа пополудни на площади зарокотали барабаны, пронзительно взвыли трубы, и церемония началась.

 

 

*   *   *

 

Хуан Чао, облачённый в пурпурный плащ (под которым скрывалась прочная кольчуга) и сопровождаемый несколькими стражниками, вышел из главных ворот одного из императорских храмов. Его появление было встречено восторженными криками, слившимися в один вопль. Взметнулись вверх в приветственном жесте сотни копий и мечей, многочисленные знамёна, флаги и бунчуки.

Под барабанную дробь предводитель прошествовал к месту коронации и взошёл по ступенькам на помост со стороны трона. Поднявшись, он вскинул руки, в свою очередь приветствуя собравшихся. Снова новый рёв восторга вырвался из тысяч глоток и пронёсся над площадью.

Барабаны замолкли, Хуан Чао, скупо улыбнувшись, занял своё место на троне. Свою речь он собирался произнести в самом конце церемонии. Собственно, можно было обойтись и без неё: всем и так должно быть понятно, что в Поднебесной начинается новая эпоха. А он – Хуан Чао, выходец из народа, неудавшийся чиновник, когда-то торговавший солью – теперь новый властитель. Он не зря оказался так высоко вознесён: ему благоволит само Небо. Триумфальное шествие его армии по провинциям, завершившееся взятием столицы, говорит само за себя, и чего ещё тут можно добавить?

Однако недаром он снискал славу выдающегося оратора. Да, он хорошо владел не только мечом, но и языком. Во многом благодаря этому смог собрать под своим командованием огромную армию. И, безусловно, он скажет то, что нужно сказать своим нынешним приближённым, а заодно и всем этим многочисленным напуганным людям без роду и племени, что столпились вокруг. Хоть в глубине души он, как настоящий воин, презирал все эти церемонии, все эти никчемные условности, которые всегда приятно щекотали самолюбие знатных особ.

Разумеется, он тоже был тщеславен и честолюбив. Однако всегда удовлетворял свои притязания посредством реальных свершений, а не блестящей пустяковой мишуры. Он и так распорядился упростить это представление до минимума. Но для толпы многовековые традиции хотя бы в главном должны быть соблюдены.

Хуан Чао дал знак рукой, и из толпы приближённых выступили несколько человек со свитками. Натужно выкрикивая, они по очереди зачитали священные тексты, благословляющие нового императора на царствование.

Потом снова забили барабаны, гнусаво продудели горны, на противоположном конце площади охрана расступилась. На площадь въехали всадники. Впереди скакал на великолепном жеребце военачальник Дун Синьши в полной боевой амуниции. И, конечно же, на голове у него сиял «шлем мудрости», украшенный павлиньими перьями. Перед помостом сопровождавшие Синьши всадники развернулись и покинули площадь, а сам он спешился и также поднялся по ступенькам с другой стороны. Никто ему не помогал: старый вояка, закалённый в боях и походах, всё ещё был крепок и подвижен.

Настал торжественный момент. Синьши должен был подойти к трону, на котором сидел новоявленный император, и склониться перед ним. Затем, опустившись на одно колено, медленно снять шлем обеими руками, и, не поднимая головы, протянуть повелителю.

Барабанный бой затих, все замерли, глядя на действо. Над площадью повисла тишина.

Дун Синьши сделал несколько шагов по направлению к трону. Оказавшись между двумя металлическими скульптурами, он опустился на одно колено и взялся руками за шлем, собираясь снять. Но почувствовал, как что-то сковывает его движения.

 

 

*   *   *

 

Вернее, он почувствовал это секундой раньше, поравнявшись со статуями. Будто невидимая сеть окутала его ноги и туловище и мешала двигаться. Он сразу не придал этому значения, думая, что это у него от волнения. Но сейчас, находясь в коленопреклонённой позе, ощущал, что нечто явно мешает ему снять шлем. Как если бы всё его тело было погружено в некую вязкую среду. Огромным усилием он оторвал шлем от головы и застыл: невидимая сеть держала его крепко. В панике он покосился по сторонам, насколько могло позволить его положение. Тяжёлые статуи, стоявшие справа и слева от него, слегка наклонились к нему.

Теперь Синьши разглядел, что они были из знакомого ему металла. Металла цвета стали с золотистым отливом.

Похоже, из того же самого сплава, из которого был изготовлен его шлем.

Доспехи, сидевшие на нём, и в особенности шлем – тянулись к этим проклятым металлическим воинам с такой силой, что не давали ему ничего сделать.

Хуан Чао сначала в недоумении уставился на Синьши, скрючившегося перед ним со шлемом в согнутых руках и делающего отчаянные попытки распрямиться. Потом до него дошло, что в церемонии что-то пошло не по запланированному сценарию. Он быстро поднял голову, оглядел площадь, запруженную народом.

Толпа молча замерла, тысячи глаз напряжённо смотрели на него. Люди ждали продолжения.

Хуан Чао наклонился со своего трона к Синьши, протянул руки к шлему, но тоже ощутил, как его влечёт вперёд непреодолимая сила. Он хотел отпрянуть назад, но его что-то не пускало – будто бы к кольчуге прицепили ремни и тащили в разные стороны.

Одновременно от толпы, стоявшей ближе всего к помосту, отделился человек – тот самый, который отдавал распоряжения носильщикам. Он быстро подошёл к помосту, на ходу снимая головной убор. У этого человека было странное бледное лицо, на котором росли борода и усы, голова была совершенно лысой, а брови начисто выбриты.

Никто и сейчас не узнал в нём алхимика Лиэй Тяня.

Он быстро достал из своей шапки огниво и небольшой факел. Прежде чем кто-то успел что-либо понять, он высек искры и подпалил факел. Затем быстрым шагом обошёл помост, на ходу поднося факел к горлышкам ваз.

Чиновники, окружавшие помост, всё ещё думали, что это часть ритуала. Наверное, так думали и охранники. Никто из окружающих не понимал, то происходит на самом деле.

Если б они заглянули в вазы, они бы увидели, что горлышки залиты янтарной смолой, а среди торчащих цветов спрятаны фитили. А если бы смолы не было, то они увидели бы, что все вазы заполнены тёмно-серым порошком.

Тем, который умел делать только мастер огня Лиэй Тянь.

 

 

*   *   *

 

Каждый фитиль был рассчитан на несколько секунд горения. Быстро запалив все, Тянь отбросил факел и остановился. Хуан Чао и Дун Синьши в согнутых по направлению друг к другу позах тщетно пытались выпрямиться. Оба понимали, что с ними творится нечто из ряда вон выходящее и страшное. Но ничего не могли сделать и, похоже, от неожиданности на время потеряли дар речи.

Внимание многотысячной толпы по-прежнему было приковано к помосту и двоим людям на нём. Толпа чиновников тоже обескураженно глазела на происходящее, не в силах осознать, что же такое случилось.

И тут над площадью разнёсся голос, показавшийся некоторым знакомым. Он исходил от человека, который поджёг что-то в вазах и теперь стоял перед помостом. Человек прокричал – так громко, что его услышали все на площади:

– Дун Синьши! Ты хотел много большого огня, так получи!

Толпа разом ахнула, и только теперь зашевелились воины и должностные лица. Но это уже ничего не решало. Лучники, зорко глядящие с храмовых башен на происходившее, не решались стрелять: можно было запросто попасть в нового императора и его первого военачальника.

Дун Синьши дёрнулся изо всех сил и завопил:

– Это Лиэй Тянь, хватайте его!

Хуан Чао, наконец с трудом оторвавшись и откинувшись на спинку трона, тоже заголосил:

– Охрана, сюда! Убить этого человека!

В ответ Тянь прокричал на всю округу:

– Хуан Чао, ты не император, а убийца и разбойник! Это за все твои злодеяния!

Воины, окружавшие площадь, бросились к нему со всех сторон.

Тянь, не обращая на это внимания, быстро лёг на булыжную площадь. Через пару мгновений раздался грохот, какого жители Чанъаня раньше никогда не слышали. Две вазы, ближе всего стоявшие к трону, в один момент разлетелись на мелкие осколки, а на их месте вспыхнули яркие огненные шары. Из множества глоток одновременно вырвался вопль ужаса. Охранники, бежавшие к помосту, застыли на месте. Кто-то из них тотчас развернулся и пустился наутёк.

Взрыв разметал с помоста статуэтки, опрокинул трон вместе с «новым императором». Шлем, вырванный из рук Синьши яростной силой, взлетел в воздух и со звоном упал на камни. Но всем было уже не до шлема и не до церемонии. Чиновники и прислуга, окружавшие помост, врассыпную бросились прочь. Кто-то остался лежать, сражённый наповал кусками фарфора, летящими во все стороны с огромной скоростью.

В следующий миг произошло ещё более мощное сотрясение воздуха, от которого вздрогнула площадь, стёкла в храмах задребезжали, эхо разнеслось по всему городу. Это огненная волна, рвущаяся во все стороны, настигла остальные вазы, начинённые дьявольским составом. Над площадью взметнулся огромный столб пламени, обдал жаром лица ближайших людей и погас, расходясь клубами дыма.

Никто не рассматривал, кто или что осталось на месте несостоявшейся церемонии. Потрясённые горожане с криками и без оглядки разбегались с площади. Вместе с ними бежала и охрана, побросав оружие. То, чему они все стали свидетелями, было чем-то сверхъестественным и ужасающим.

Новое пиротехническое представление, устроенное мастером огня, на сей раз не было развлечением. Оно было демонстрацией грозной силы, которая могла нести смерть и разрушение.

В общей сумятице опять никто не заметил, как человек, лежащий на камнях у обугленного помоста – тот, кто учинил всё это, скинул свой наряд, под которым оказалась простая одежда. Потом он быстро поднялся и подобрал недалеко лежащий шлем. Этих нескольких мгновений хватило, никто ему не помешал: дымовая завеса ещё висела над площадью, и лучникам сверху разглядеть его было трудно.

Но медлить было нельзя. Он видел, как со стороны храма, откуда вышел Хуан Чао, на площадь бежали стражники.

Завернув шлем в снятую накидку, Тянь бегом бросился с площади – туда, где густо росли кусты и деревья. Через несколько секунд он нырнул в заросли и исчез из виду. Потом, пользуясь всеобщей суматохой и паникой, достиг ближайших городских ворот, пока не запертых, и выскользнул наружу. Там его ждали сообщники с лошадьми. Ещё через пару часов он был уже в горах, вне досягаемости.

 

 

*   *   *

 

Он долго готовился к этому. С тех пор, как он покинул Чанъань, сбежав с помощью Вэнминя из-под стражи, он не прекращал усилий, чтобы снова обрести потерянные возможности. Он сделал для этого всё от себя зависящее и даже больше.

Поначалу, скитаясь по окрестностям, Тянь нашёл пристанище в одном из буддийских монастырей на склонах горы Циньлин. Об известном учёном-алхимике и мастере огня были наслышаны и там, так что его приняли даже с радостью. В монастыре он применил свои знания и умения, существенно улучшив бытовые условия его обитателей. В частности, научил монахов варить мыло, о котором те и понятия не имели.

И там же он нашёл условия для изготовления большого огня.

Вместе с тем он изменил внешность – так, что его не узнал бы и бывший друг Вужоу. Он побрил череп наголо, сбрил брови, отрастил бороду и усы. И даже создал пигмент, который, будучи нанесённым на лицо, делал его кожу гораздо бледнее. В таком виде и в одеянии рядового монаха он периодически появлялся в Чанъане инкогнито. Обстановка на улицах города была всё ещё напряжённой, хоть и не такой опасной, как сразу после его взятия. Однако обычный монастырский служака, каких по столице слонялись сотни, вряд ли мог чем-то заинтересовать грабителей или военные патрули.

Из всех его знакомых, оставшихся в городе, о его визите узнавали очень немногие – те, кому он доверял больше всего. Рискуя всё же быть узнанным и схваченным, он несколько раз пробирался в город. Он посещал и свою бывшую хижину, где до сих пор обитали слуги погибшего Вэнминя. Дом самого Вэнминя, конечно же, заняли повстанцы, разграбив подчистую. Но на скромное жилище, где обитал Тянь, никто, по счастью, не позарился. Тем более на его лабораторию, стойкий запах в которой вряд ли кого-то мог привлечь. Тяню везло: все принимали его за монаха, и он остался неопознанным.

В ходе этих вылазок в Чанъань он вынес из своей лаборатории все запасы нужных ему веществ, кои заблаговременно спрятал перед нашествием. В том числе – запасы серы и того загадочного минерала, которым в своё время с ним поделился Вужоу. Того, с помощью которого можно было делать сильно притягивающую сталь.

Тянь фактически перенёс свою мастерскую в монастырь, и теперь ему помогали монахи. Он продолжал в числе прочего делать большой огонь, и занимался этим весьма долго.

Всё это время его не отпускало желание возмездия. Дун Синьши должен был ответить за убийство его лучшего друга.

Он не представлял, как сможет отомстить. Кем он был всегда и в особенности теперь по сравнению с Дун Синьши – правой рукой новоявленного властителя? Но почему-то Тянь знал: ему поможет то, что он умеет – и секрет чего сам Синьши желал заполучить.

И Хуан Чао тоже должен был понести наказание за его разрушенную жизнь. Да что там – за разрушенные и отнятые жизни тысяч и тысяч людей.

Когда Тянь узнал от своих знакомых в Чанъане о готовящейся церемонии, он подумал: это само Небо посылает ему такую возможность. У него было несколько недель, и он стал думать, как добраться до обоих.

У Хуан Чао в столице было много врагов, в том числе из окружения бывшего императора. Многие из тех под страхом смерти присягнули главарю захватчиков, но втайне его ненавидели и готовы были при первой возможности вонзить ему нож в спину. Этим Тянь и воспользовался. От одного из важных чиновников Тянь разузнал о времени и месте предстоящей церемонии, и о том, как она будет проходить.

И тогда в его голове родился хитроумный план, включающий трюк со статуями и вазами. Да, это было трудно и рискованно. Замысел мог провалиться из-за любой случайности. В конце концов, его просто мог выдать кто-нибудь из тех, кого он считал своими союзниками. Но Тянь не видел другого способа реализовать своё намерение.

Разумеется, осуществить такой план в одиночку было невозможно. Ему помогли многие люди – те, для кого власть Хуан Чао была неприемлема, и у которых были личные счёты с главой захватчиков. И никто его не выдал.

Монахи не пожалели для такого дела восьми фарфоровых расписных ваз – настоящих произведений искусства. Эти вазы были спрятаны так надёжно, что их не нашли наведавшиеся и сюда грабители из орды Хуан Чао.

В близких окрестностях столицы Тянь разыскал также и хорошую кузницу, и мастеров-металлургов. За плату из остатков монастырских сбережений там выплавили нужную сталь и отлили из неё статуи. Хоть они и не тянули на шедевры скульптуры, но от них того и не требовалось. Тянь потом сам придал им нужное свойство с помощью притягивающей руды.

В Чанъане он постоянно держал связь с людьми, которые были в курсе того, что делается в столице вообще и в окружении Хуан Чао в частности. Таким образом он всё время корректировал свой замысел сообразно обстоятельствам. И смог довести до конца то, что затеял.

Он и его помощники совершили то, что сделать было невероятно трудно – на грани невозможности.

Но Тянь всегда помнил, чему его учили когда-то в монастыре: граница между возможным и невозможным для человека иногда зависит от него самого.

 

 

*   *   *

 

Позже Тянь узнал: в отличие от Дун Синьши, Хуан Чао оказался более везучим. Получив тяжёлые увечья и ожоги, он всё-таки остался в живых. Больше он не предпринимал попыток официально и прилюдно короновать себя. Хотя многие и продолжали считать Хуан Чао новым правителем, после того случая его власть быстро покатилась под откос. Его авторитет и влияние среди войск существенно ослабли. В среде его соратников возник раскол: к тому времени он уже оттолкнул от себя многих своей жестокостью и самодурством. Значительная часть его войск покинула Чанъань и перешла на сторону покинувшего свой трон Ли Сюаня.

Тем временем тот, находясь в бегах, сумел собрать разрозненные, но оставшиеся верными ему войска. Также он призвал на помощь военные силы тюрков, сохранившие преданность императору. Скоро обновлённая армия перешла в контрнаступление и спустя два года отвоевала столицу. Хуан Чао с оставшимся небольшим отрядом успел уйти в горы. Но императорские войска продолжали его преследовать. Поняв, что окончательное поражение неизбежно, несостоявшийся властитель покончил с собой.

Правда, страна ещё долго приходила в себя после столь масштабного потрясения. А вскоре после бесславно окончившегося мятежа Хуан Чао подошло к концу и царствование династии Тан. В Поднебесной наступила очередная эпоха больших перемен.

 

 

*   *   *

 

Тяня дальнейшие военно-политические распри уже не интересовали. Он сделал то, что задумал, и к чему взывало его чувство справедливости. Правда, это не принесло ему покоя.

Это не вернуло его друга, Ло Вэнминя. Не вернуло это ему и Чжун.

После того как она, во всей видимости, уплыла вниз по реке Вэйхэ в тот день – самый тяжёлый в его жизни – след её пропал. В Чанъань она больше не возвращалась. Тянь пытался что-то узнать о её дальнейшей судьбе, но безрезультатно.

От Чжун у него остались только воспоминания, да её прощальный подарок – табличка с надписью: «Когда-нибудь мы снова встретимся».

И ещё было нечто такое, что прямо-таки грызло его душу. Когда он устроил свою последнюю огненную феерию, он видел, как погибли трое человек из толпы возле места церемонии. Их убило осколками взорвавшихся ваз; скорее всего, ещё кого-то покалечило. Ведь это он, Лиэй Тянь, заодно лишил жизни тех троих – скорее всего, ни в чём не повинных людей.

Составляя свой план, он мимолётно думал о такой возможности, не мог не подумать. Но жажда мщения в тот период затмила в его душе всякие, как ему тогда казалось, посторонние соображения.

Понимание того, что эти соображения были вовсе не посторонними, пришло к нему с запозданием. Он снова и снова задавался вопросом: решился бы он на то, что сделал, заранее зная, что будут ещё жертвы? И не мог ответить сам себе ничего более вразумительного, чем – наверное, нет. Пожалуй, не смог бы…

Одно он знал точно: это было его последнее огненное представление. Большой огонь не должен служить убийству.

Конечно, думал он, формулу большого огня потом откроет кто-то другой. И наверняка когда-то в далёком будущем люди создадут нечто ещё более мощное, более смертоносное. Но в нынешнее время… Нет, он не будет открывать людям тайну большого огня. Она должна уйти в могилу вместе с ним.

Правда, у него были другие тайны, которыми он считал нужным поделиться.

Совершив задуманное, Тянь покинул приютившие его монастырские стены. Он прожил среди них почти два года, готовя своё последнее огненное шоу.

Возвращаться сейчас в Чанъань ему не было резона: город всё ещё находился под властью огромной банды. А разыскивать Чжун было бы попыткой найти иголку в стоге сена. Было неизвестно, в каком направлении её искать, да и средств на то у него не было. Он даже не мог быть уверен в том, что она жива.

Но теперь он поставил перед собой другую цель. Его путь лежал на юго-запад – в Тибет. Он отправился искать другой монастырь – тот, из которого некогда военачальник Дун Синьши вывез кусок металла, упавший с неба. Тянь считал: похищенное нужно вернуть, пусть и в такой форме – в виде «шлема мудрости». И ещё…

Память о неизвестных ему троих, оставшихся лежать на площади после взрывов, не давала ему душевного успокоения. Он был виновен в их гибели и знал, что теперь будет жить с этим весь оставшийся ему срок. Но всё же надеялся, что долгое паломничество поможет-таки ему хоть отчасти примириться с собой.

Он скитался горными тропами несколько недель, но в конце концов разыскал тот самый монастырь.

Лиэй Тянь стал самым необычным посетителем из всех, кто когда-либо приходил туда. «Шлем мудрости», который он принёс в дар монастырю, стал для его обитателей самой ценной реликвией. А история о том, как этот шлем был создан и как попал к ним – оказалась самой интересной из всех, что они когда-либо слышали.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в октябре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: