Беглецы

 

(для чтения или постановки, в 2-х актах, 16-ти действиях)

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за октябрь 2026:

 

На чтение потребуется 1 час 20 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Действующие лица:

 

1. Платон Буков, сержант.

2. Мураш, ефрейтор Мурашов.

3. Галя, жена таёжного охотника, 20 лет.

4. Света, подруга Гали.

5. Леонид, таёжный охотник, за 30 лет.

6. Борецкий, старлей, командир Букова.

7. Бабушка Гали.

8. Солдаты, пассажиры у самолёта, лётчики.

 

Действие идёт либо на левой половине сцены, либо на правой, или одновременно, поэтому в ремарках будет указываться «слева», «справа».

 

 

Акт первый

 

Действие первое

 

Слева. В доме Гали. В углу кровать, над ней висит охотничья винтовка. За круглым столом с пустыми бутылками спит Леонид.

Справа. Казарма, у коек на табуретах Платон и Мураш драят бляхи.

Действие происходит попеременно слева и справа.

 

Лёня. Галя! Га-аль! Они говорят, что ты убежишь... Как ты убежишь от охотника? Не-а... (Поднимает голову, оглядывается.) Это что же, я дома? А где она?.. (Роняет голову на стол.)

 

Галя (подходит из-за занавески с посудной тряпкой). Сто раз ты звал, и сто раз я подходила. Вот я, вот. (Передразнивает.) Убежишь! А куда? На все четыре стороны... по порядку. (Тянет мужа к кровати, взяв за подмышки.) Надо в следующий раз стол ближе поставить... Нет, кровать засидят. Охотнички! Шкурки сдали!.. (Снимает с мужа унты, ноги переваливает на кровать, начинает уносить со стола.)

 

Мураш. Зачем я в увольнение пойду? Я даже не просился. На кой мне?..

 

Платон. Не одному же мне из молодых идти, а надо: я концертмейстер. Замполит назначил, когда узнал, что я ноты знаю. Новую песню из журнала тут же наиграю. Я сказал замполиту, что к моему аккордеону сегодня нужен бубен. Посидишь, по табуретке похлопаешь. Мы идём концерт давать, а потом уж магазин, танцы и прочее.

 

Мураш. Концерт? А что это? Первый раз, может, слышу...

 

Платон. Мураш, ты книжки читал?

 

Мураш. Книжки? А это ещё что такое?

 

Платон. Книжки – это бумага, пачка одинаковых листков, прошитая сбоку, чтобы листать, а на листках написано... как жить и зачем. Как же ты и зачем жил – без книжек?

 

Мураш. Про бумагу понял. У нас численник с листками висел, мать с бабкой читали, а я нет. Я работал. И вот до армии дожил – без книжек.

 

Платон. Думаю, ты прав. Может, в будущем снова не будет книг, а люди будут жить. Мне вот не повезло: подвернулась книжка про Печорина. Короче, идём в увольнение, концерт увидишь... Да-а, попали мы. Отсюда, кстати, не сбегают: болото кругом. Полгода назад солдат отошёл ягод поесть и заблудился, через три дня нашли: с ума сошёл. А местная молодёжь думает, что паровозы, которые в кино видят, для кино только склёпаны. Угрюмое место. Отдельная радиолокационная рота, таёжная военная часть, «точка». О войне тут узнали только в пятидесятом, когда русские понаехали на разные работы. А у аборигенов царица всё ещё живая, сидит у избы. Ты видел? Как нам ещё полтора года тут не спятить?..

 

Мураш (пожимает плечами). Какая разница? У меня и дома не лучше: такая же деревня глухая, дом, работы по горло, и тоже никуда не сбежишь. В армию вот только вырвался. Мне так всё равно.

 

Платон. Завидую. А я... убегу! (Переходит на полушёпот.) Обязательно убегу, Мураш. Да ты не оглядывайся: я же не в натуре убегу, а умственно, так сказать.

 

Мураш. Не пойму. Так убежишь или нет?

 

Платон. Тёмная ты голова, Мураш, и в этом твоё счастье. Не зря Печорин сказал, что самые счастливые люди – невежды...

 

Мураш. Кто такие невежды и этот, Печорин?

 

Платон. Скажу так: невежды – это люди, которые не ведают, не знают ничего лишнего. Это главное для счастья. А я насобирал из книжек всего и стал несчастным. И поэтому мы друзья: счастливый и несчастный. А про Печорина потом расскажу. Так вот, когда мы зачёркиваем дни в календариках – это мы медленно бежим отсюда: нет, не от лямки, которую тянули отцы и деды, а от надоедного «личного времени» вечерами, от выходных, когда ни разводов, ни занятий, ни боевой тревоги, один и тот же фильм и молчание в курилке. Вон двое, постарше нас, в обнимку вокруг бильярда ходят, в бильярд не играют, в увольнение принципиально не ходят, смеются над всеми и над собой, – это они уже убежали отсюда. Печорин таких франтами называл. А нам надо свой побег изобрести, поэтому сходим в увольнение, на народ здешний посмотрим, мысли нужные придут...

 

Мураш. И кто этот Печорин?

 

Платон. Придётся рассказать. Ты, видимо, работал, когда нужно было уроки учить. Про «Героя нашего времени» Лермонтова слышал? То-то, только слышал! А я с юности сросся с этой книжкой, рос и перечитывал, рисовал, а в техникуме девчонкам в общаге монологи наизусть... Кажется, сто лет прошло. О! Слушай Печорина: (Декламирует.) «Прошедшее приобретает власть надо мной... Я глупо создан: ничего не забываю, ничего!» Ну как?.. Литература, Мураш, не только о случившемся рассказывает – она держит будущее в наручниках, как железная схема, каркас: что прочитал – так и жить будешь. У вас в школе диспуты типа «Моя любимая книга» были? Хорошо, что не помнишь. Зловредная тема. В детстве я всё перелистывал «Робинзона Крузо» и во дворе всё оценивал с точки зрения, что бы пригодилось на таком же острове. И это осталось на всю жизнь: живу сам собой и всё стараюсь делать сам, один. Было ли Робинзону скучно? Не знаю. А потом на Печорина перешёл: он тоже в чём-то Робинзон, но Печорину скучно всё: сослуживцы, женщины... Поэтому и мне, как однообразие – так тоска и скука. Ты правильно делал, что работал, когда Лермонтова штудировали... О, экран опустили: «Вия» ребята перемотали, будут с конца к началу крутить. А потом вверх ногами. Две недели уж аэродром затвердел, а фильмы не послали... Весной тоже два месяца почту будут с вертолёта сбрасывать. Пошли!.. (Уходят.)

 

Света (вбегает к Гале, ёжится от мороза, отряхивает снег). Как всегда не готова. Фу! А накурено-то!.. (Показывает на Леонида.) Господи, когда же кончатся твои страдания? Красавицу молоденькую ухватил – и никакого уважения! (Смотрит на винтовку.) Как под арестом!.. Галь, а ты помнишь отца с матерью?

 

Галя. Мне шёл только четвёртый год. За сенями, у дров, – там у меня уголок был... Отец чурбачки приносил играть, мама – тряпочки. А как погибли и похороны – не помню. Дядя Коля с тётей стали мне отцом и матерью...

 

Света. М-да-а.... А уж не отец и не мать: в семнадцать выдать за первого желающего! За мужика!.. А теперь караулят. Сейчас навстречу попались: в клуб, на пост свой направились. Так что давай быстрей: караул уже ушёл! Праздничный концерт – это не вечеринка... Мне тоже мать все уши пропела: «Смотри, девка! Ух, смотри!». А иной раз и нагрянет неожиданно, охота через всё село бежать...

 

Галя (вздыхает). Вот ты всегда: пошли, пошли! Солдаты десять минут попоют. Потом у вас танцы, а мне в самый край тащиться. Вот нет никакого желания!

 

Света. Сегодня будут из пополнения... (улыбается) молоденькие! Мне всё уже доложили.

 

Зашевелился Леонид. Света стала укачивать его, как ребёнка.

 

Оу, оу, о! Оу, оу, о! Спи, любименький ты мой! (Леонид успокоился.) Ну вот! А то «не пойду»! (Одеваются и уходят.)

 

 

Действие второе, явление 1

 

Слева. Сквер возле сельского клуба, скамейка со спинкой, дощатый тротуар.

Справа. Плакат в клубе «7 ноября – красный день календаря!»; тумбочка с проигрывателем, напротив груда скамеек: зал освобождён для танцев.

 

Света (подходит к Гале, та ставит пластинку). Опять танцевать не будешь? Твой дядька давно ушёл вместе с тёткой. Убедился, что ты примерная, и уж так не зыркает... Сколько терпения! Не станцевать ни разу! Да что тут такого?

 

Галя. Упаси бог, наговорят Леониду – сразу за ружьё, пугать... а если сорвётся? Да я и не умею. И что я сразу не ушла? Смотреть тут на вас...

 

Света. Угомонись. Ставь пластинки: и то развлечение. Твой Лёня и выпить, и в гости, а ты... верная-примерная. В прошлый раз тебя замполит – женатый, тоже ведь примерный – пригласил, а ты отказала. Танцы – они не это самое, они просто танцы...

 

Галя. Хватит уже! Не моё теперь... это мероприятие (Машинально перебирает пластинки, поглядывает в зал.)

 

Света. Смотри, новенький сержант сюда идёт. Нет, не сюда. Ой, я пошла...

 

Платон (у штабеля скамеек ищет с Мурашом, куда присесть). Оглянись: у тумбочки одна стоит – никак наряд вне очереди получила: строго спиной к залу. Любопытно!.. Смотри, старшина-то что выделывает! Но я не пойду. Я на таких танцах бывал! А это что? Что за лица, что за фигуры! Где выбор?.. Страстно хочу, но не пойду. Ты, пень берёзовый (обнимает), вообще не танцуешь, не понимаешь, что это такое! А я... я не буду танцевать – и этим займу душу. Буду сюда бежать. Сама судьба позаботилась, чтобы мне не было скучно. Это Печорин сказал. Я, Мураш, уже не соображаю, где говорю своими словами, а где словами Печорина. (Смотрит на приятеля.)

 

Мураш. Не знаю, братан. Скучно, весело... Я, наверно, в часть двину.

 

Платон. Постой! Вот эту, у пластинок, я сейчас приглашу, она вскинет глаза, а ты подбежишь и похлопаешь по плечу: «Приказ срочно в часть!» Я извинюсь, развернусь, а ты смотри на глаза: по дороге расскажешь.

 

Заиграла пластинка, Платон раскланялся и получил отказ. Спрашивает о чём-то, взял левую руку девушки, показывает на кольцо, она отвечает. Постояв несколько секунд, Платон возвращается к Мурашу.

 

Мураш. Что, не та песня?

 

Платон. Хочешь – иди. А меня Печорин не отпускает: «Завязка есть! Об развязке похлопочем». (Мураш уходит, Платон рассуждает вслух.) Бал в техникуме – и ты не помнишь себя: глаза, глаза, плечи, руки, движения, музыка, и не жалко, что всё кончится, ведь потом будут другие танцы, и ещё, и ещё... И вот... наконец-то мне отказано в танце. А глазищи! Ох... Я был остро влюблён, но у военкомата улыбнулся и сказал: «Прощай!». И вот недавно она прислала письмо, но мой вопрос, появился ли у неё парень, она молчаливо обошла. Своим «прощай» я пожелал ей этого счастья... Отказано, приказано – какая разница? В итоге будет «прощай». Ведь впереди всегда глаза, глаза, руки, плечи, музыка, слёзы... Уйди сам, чтобы не прогнали. Она не танцует! Получить отказ – в этом главная прелесть танцев!.. Однако в её глазах, в этих омутах не было ничего уничижительного. Странно... Прощай, прощай, красавица! Искренне благодарен за встречу. (Уходит в дверь за сценой с аккордеоном за плечом, попадает в сквер, садится на скамейку, нога на ногу, закуривает.)

 

Платон (вслух). Кто-то вышел. Да это она!

 

Галя проходит мимо, замечает Платона, останавливается на дощатом тротуаре. Как бы кого-то ждёт.

 

Платон (в сторону). Натанцевалась! (Гале.) Ещё раз до свидания, красавица!.. И всё-таки ты, должно быть, замужем.

 

Галя. Нет, не замужем. Я уже говорила...

 

Платон. Ну хорошо, хорошо... Тогда поздравь меня с этой прекрасной встречей сегодня с тобой. И позволь заглянуть ещё раз в твои глаза. Можно проводить тебя?

 

Галя. Нет!

 

Платон. Поразительно! Я испытываю сегодня бездну счастья. Если бы ты знала, как приятно слышать весь вечер это резкое «нет!»... Что бы ещё такое спросить? Ты кого-то ждёшь?

 

Галя. Нет!

 

Платон. Я сойду с ума!.. Ну тогда я постою рядом.

 

Галя. Нет, со мной не надо, мне нужно уже идти. Я пошла.

 

Платон. Тогда прощай! А может, до свидания. (Уходит, останавливается, оглядывается.) Это что же было? Всё «нет», «нет» и «нет», но так торопливо «нет» не говорят. Ощущение, что она и сейчас кричит мне: «Нет!». Тут спрятано какое-то «да»...

 

 

Действие второе, явление 2

 

Слева. Сквер.

Справа. В клубе. Появляется Галя у проигрывателя, подходит Платон, опускает аккордеон.

 

Платон. Здравствуй! С Днём Конституции! Пятое декабря...

 

Галя. Здравствуй! (Не оборачивается. Улыбнулась.) Концерт, надеюсь, не начнётся?

 

Платон. Целый месяц я умирал от тоски... по этому проигрывателю.

 

Галя. А мне-то что?

 

Платон. Я себе говорю. Танцевать не буду приглашать, тоже тут стоять буду.

 

Галя. Лучше бы не надо: разговоры пойдут... из-за ничего.

 

Платон. Как это из-за ничего? Мне очень приятно рядом с тобой.

 

Галя. А мне... неприятно! Да и что тут вдвоём делать?

 

Платон. А ты прогуляйся, я справлюсь.

 

Галя. Я не танцую, не хочу нигде ни с кем разговаривать. Зачем ты так пристаёшь?

 

Платон. Ухожу. Совсем. Меня зовут Платон, а тебя? (Взял руку, смотрит на колечко. Галя позволила.)

 

Галя. А я, если интересно, Галина. Что ты смотришь? Это просто колечко.

 

Платон. Нет, не просто. (Смотрит испытующе.) Точно, Галина замужем.

 

Галя. Думай что угодно, а я не обязана всякому докладывать, замужем ли я.

 

Платон (улыбается её горячности). Ну, я не всякий. Всякие – вон, в зале танцуют. Очень хорошо, что ты замужем: можно стоять рядом и даже отвернуться. Но где же муж – и в тот раз, и в этот?

 

Галя (смотрит прямо и открыто). Муж работает в охотхозяйстве. Сейчас в тайге...

 

Платон (подхватывает мысль). Наверно, старше тебя? Молодой парень не оставил бы надолго: он ещё ослеплён. Женятся, потому что влюбились, а живут вместе – только потому что поженились. О любви уже не говорят, как в доме повешенного не говорят о верёвке... Всё жизненно и правильно: муж в тайге, жена не танцует, молодой человек не пристаёт. Но о любви нам говорить можно: мне – потому что я ещё не женат, тебе – потому что ты уже замужем. Если говорить, даже не переглядываясь, – можно рядом стоять? Мне больше негде и не с кем...

 

Галя. Нельзя. Если не разговаривать, то можно.

 

Платон. По глазам вижу: ты читала «Герой нашего времени» Лермонтова. Кажется, в восьмом классе учат.

 

Галя. Не помню точно, в каком, но учили. Конечно...

 

Платон. Значит, не читали! И не надо было: развратный роман, очень развратный! Это тебе говорю я. Как бы сильно ни влюблялся Печорин – при слове «жениться» его сердце превращалось в камень. Можно ли такому учить в школе: что любовь и женитьба – два берега, которые не соединить? А мы с тобой вышли на берег любви и вот стоим...

 

Галя. Лично я никуда ещё не вышла. Просто прошу не разговаривать...

 

Платон. Хорошо, разговаривать не будем, я буду рассказывать – никому! (Декламирует.) «Как это скучно! В самом деле, я ожидал трагической развязки!»

 

Галя вопросительно смотрит.

 

Это Лермонтов: когда узнал, что у Печорина и Бэлы мир и любовь. Ты любишь трагедии? Они обновляют, перерождают, развлекают... Когда разрешено быть рядом – у трагического героя тоска, он уходит вместе с музыкой. (Берёт аккордеон и уходит.)

 

Слева. Платон в сквере на скамейке. Выходит Галя.

 

Платон. Как ты долго! Жду, жду, чтобы ты прошла, ушла, покинула, унесла последнюю надежду и чтобы загрустить. У нас там, в роте, хобби такое: грустить. Надо начинать...

 

Галя. Я выглядывала: ушёл ли ты наконец? Мне давно пора быть дома.

 

Платон. Я, конечно, мог и уйти, но Печорин бы остался: он всегда и со мной, и с тобой, и с другими. Мы не всех видим, кто с нами рядом... Постоим минуту.

 

Стоят на дощатом тротуаре друг против дружки.

 

Галя! У меня просьба... совсем детская: разреши тебя поцеловать.

 

Галя. Поцеловать?..

 

Платон. А что тут такого? Ведь не ты меня поцелуешь, а я тебя. Так может целовать... ветер, слетевший лист, ну, и я...

 

Галя. Н-нет. С какой стати...

 

Платон. Тогда будем дружески переписываться.

 

Галя (раздумывает). Только я должна сказать другой адрес – подруги. Я пошлю тебе адрес... может быть. Потому что я не умею писать письма.

 

Платон. Это и будет предметом нашей дружбы: учиться посылать письма. Это уединяет, уносит, вот увидишь... И вот уже ты не уходишь.

 

Галя. Сейчас пойду. Пошла, прощай!

 

Платон. Нет, не прощай. До свидания!..

 

 

Действие третье

 

Слева. Дом Гали.

Справа. Платон и Мураш на табуретах у своих коек.

 

Мураш. У нас в деревне этой тоски не меньше, да живут... Новый год перешагнули.

 

Платон. Если, Мураш, у вас в деревне тоска – это на самом деле весело. А нашему времяубиению надо какой-нибудь смысл придать. Надо всё-таки бежать. В себе! И ты весь уже там, куда бежишь... Да ты вспомни житуху свою: родился – хочется вырасти и состариться. Учишься в одном классе – хочется в следующий или остаться второгодником. И так далее. Всю жизнь бежим. За смыслом... Его постоянно не хватает. Ну, детство – ладно. А потом? Только в себя пришёл – армия. И думаешь прослужить быстрее: опять бег, дембеля вот ждём... Потом надо будет жениться, и опять «так далее». И всё бежим: от одного, от другого, от третьего... А ты говоришь, смысл – не гриб, в корзинку не положишь. Гриб и ещё какой!

 

Мураш. Платон, мне ещё тоскливее стало...

 

Платон. Ты думаешь, про бег я сейчас придумал? Бег – это уходящий луч. Прадед был корректировщиком, прибор от него остался. Я с ним за огородом азимуты определял: смотрю в прорези – и будто луч послал. Не зря говорят: взгляд лучистый... Потом в локаторщики попал: опять луч и азимут... А потом Лермонтова читаю – и снова луч! (Достаёт свёрнутый много раз листок.) Это Печорин, всегда со мной (декламирует): «Тут начинается наше постоянство – истинная бесконечная страсть, которую математически можно выразить линией, падающей из точки в пространство». Бежать к следующей ступеньке – это наше постоянство, наша бесконечная страсть, смысл в корзине. Мы любим бег и никогда не остановимся... (заглядывает в листок) потому что цели, конца невозможно достигнуть (замолкает и устремляет взгляд в неопределённую даль). А знаешь, почему? – Потому что у жизни никакой цели нет...

 

Мураш. Вот убежал! До дембеля-то дослужим? (Изучает подошву сапога.)

 

Платон (сворачивает и прячет листок). Легко! Ты, Мураш, скептик и матерьялист. Так Печорин приятеля Вернера обозвал. У того, по книжке, был «злой язык», а у тебя похлеще: злое молчание! И потому ты мой лучший приятель... Вот я уже комсорг здесь. Почему? Потому что замполит заметил, что я... болтун. А мне это надо?.. Но кому как не мне лозунгами говорить? Всё равно главные в жизни не болтуны и комсорги, а такие, как ты, молчуны: не даёте раскачать и опрокинуть лодку... Кстати, у меня отец тоже молчуном был: мужики спросят его о войне, а потом сами себе отвечают, мол, не расскажет он ничего, потому что хлебнул... А теперь мы с тобой.

 

Мураш. Мой отец тоже. Командиром пулемётного расчёта был, и нести ствол «Максима» было его делом. Расчёт четыре человека, другие тащат кто колёса, кто щиток... До Берлина пешком со стволом на плече. Говорит, мол, бывало, рядом телега едет – десять километров! – с газетами, а ствол не дают положить. Потом привал – и газеты читать раздали, а у солдат перед шарами круги. Потом опять ствол на плечо и вперёд...

 

Слева: Света вбегает к Гале, та сидит за столом.

 

Света. В прошлом году, помнишь, приковала того нового сержанта?.. Я всё видела и слышала! (Передразнивает.) «Что мне делать на ваших танцах?» А он и с тобой не танцует, и в зал не спускается. А девки всё смотрят на вас... окопались на сцене, как в постановке какой. М-да-а... Уж старый Новый год прошёл: что ты ёлку-то не выбросишь? Не хочешь жить в новом году?.. Пять часов – и уже темень. И тоска иной раз... вроде раньше не было. А тебе, смотрю, хоть бы что!

 

Галя (вздыхает). Да не хоть бы что. Этот новый сержант... он про всё говорил, и про скуку, и что мы в школе плохо учились... А тоска твоя – потому, что ты не замужем...

 

Света. Как он про школу узнал? Придумала, «не замужем»!.. Про твою тоску я даже и не говорю! То-то ты последнее время такая кусачая стала, защищаешь свою конуру... Во! – И цепь!..

 

Галя. А ты что предлагаешь? Посмотри на наших девок: у той ребёнок, эта аборт сделала, другие застряли в зверофермской общаге, и каждую субботу у них солдаты, вино рекой. А когда солдатам будут не нужны, не тоска будет?

 

Света. Что ж делать? Всем надо, чтобы солдат увёз. Убежать отсюда! А кто убежал? Одна Тоська прошлый год... Я до восемнадцати весело и беззаботно жила, хоть и в глуши. А восемнадцать исполнилось – всё! Замуж забота, как не вляпаться, а кто позвал? Парней ладных десяти не наберётся, да и тех половина остяки. А солдаты знакомятся, танцуют, целоваться лезут... Я себе добавила сроку: до двадцати, и вот уж девятнадцать. Я ведь ещё нетронутая, думаешь, легко? Вот... Но есть кое-что, не буду пока рассказывать, чтобы не сглазить. Просто замуж надо, без ребёнка в подоле, без абортов. Да ещё тебя жалко: так рано вытолкнули! Но можно ведь и при мужике не скучно жить, особенно жене охотника. Жалко, что никуда не ходишь, ничего не видишь, как за занавеской живёшь...

 

Галя. Я туда, ты сюда! Ты пока по самому краешку ходишь, а когда замуж выйдешь – будешь, как я.

 

Света. Ещё чего! Я своего любить буду.

 

Галя. Любить... Этот парень, сержант который, считает, что после свадьбы уже не любят... Но я о другом: сейчас за занавеской-то – ты! Я два года через каждые два месяца слушаю политинформацию обо всех бабах в посёлке и о мужиках. Они по три дня сидят вот тут – и что только не расскажут! И кто – кого, и какая – сама, и кто знает, а кто нет... Ты такого никогда и не услышишь за занавеской своей холостой жизни! Сама на волоске висишь и меня ещё хочешь к себе привязать... Разве в жизни не надо... ну, как-то обсекать себя? (Не дождавшись ответа, продолжает.) Посмотрю я на тебя, замужнюю, захочешь ли ты весело жить или контролировать себя будешь.

 

Справа. Платон и Мураш продолжают разговор.

 

Мураш. Вижу, ты нашёл свой смысл – складывай. А я знаю одно: приду домой, сразу кустюм куплю, починю крышу и женюсь. Мне как раз и надо было год-полтора подождать, так что я тоже тут со смыслом.

 

Платон. М-да, жениться без крыши – это... ошибка. Хорошо ты про крышу... А моя «крыша» не потекла? А, мастер?

 

Мураш. Если честно, хорошая крыша – это когда всё по желобам в трубы собирается... А плохая... (Осматривает голову Платона.) У тебя где-то протекает, когда ты про тоску несёшь. С плохой крыши со всех сторон стекает... поносом: стены мокрые, фундамент грязный...

 

Платон. Согласен: сам в деревенской избе родился и вырос, и крыша у нас была всегда хорошая. А жениться – я уже женился. Прямо здесь, в армии...

 

Мураш тупо и долго смотрит на Платона, на его голову.

 

Мураш. Гонишь, братан!.. Тут наши жёны – пушки заряжёны.

 

Платон. Слушай. Всё опять же из-за Лермонтова. Его книжка про Печорина заканчивается рассказом «Фаталист». Фатально – значит всё назначено на небе, без тебя, всё, что обязательно случится. И вот там серб Вулич на спор приставил пистолет к виску, и никто не знал, заряжено или нет. Вулич говорит, мол, смерть человеку предопределена, день уже назначен, и если пистолет выстрелит, то всё равно отменить нельзя было. Но если назначено не на сегодня, то чего бояться? Нажал на курок – осечка. Фуражка висела, прицелился в неё – прогремел выстрел. Вот так... И все поверили в этот фатализм, что не сегодня Вуличу смерть. А спустя полчаса, в потёмках, его зарубил пьяный казак. Вот и подумай, есть фатализм или нет.

 

Мураш. Интересная история. А у нас тоже был случай, бабушка Февронья рассказывала. Про одного парнишку кто-то нагадал, что он умрёт из-за воды, а как конкретно – неизвестно. И вот он растёт, а его от воды берегут: к реке не водят, бочки пустые, колодец на замке. Вырос уж лет до одиннадцати, и как-то раз утром потеряли. Пошли искать – нашли мёртвого на крышке колодца, калачиком свернулся. Бабушка говорила, что молиться надо было, а не воду прятать...

 

Приятели замолчали на некоторое время.

 

Платон. Всегда шарахался от цыганок, потому что неизвестно, то ли они отгадывают, то ли колдуют на тебя. Я к чему про фатализм начал? Жена обязательно изменит, а муж обязательно хоть раз кровать попутает. Чем не фатализм? Поэтому, если влюбился и остались вместе, вся грязь на тебя прольётся. А если женились да тут же расстались навсегда – ты уже ничему не свидетель, любовь осталась чистой и непорочной. Поэтому я женился, и сразу расстались совсем. А было так: в Иркутске на танцах мы с одной девчонкой влюбились и поклялись считаться мужем и женой – навсегда! И тут же расстались, тоже навсегда. Может, так огораживать вспышку любви – это юношеский максимализм, и любовь не стоит этого, но вышло как вышло, и я теперь ещё и максималист. А всё из-за книг. Живу вместе с книжкой, и повторяю вместе с Печориным: «Мне суждено прожить жизнь сначала в мыслях, поэтому настоящее скучно». И то ли я повторяю жизнь Печорина, то ли он уже прожил мою.

 

Мураш. Не понял, братан: мне-то – жениться или сразу распрощаться, как ты в Иркутске?

 

Платон. В вашей глуши, Мураш, всё будет на сто процентов не так. Жена тебе не будет изменять, потому что для этого надо ещё всем постараться... и начитаться выше головы! Чем закончил Лермонтов? Фатализм столько же есть, сколько его нет. Всё от человека зависит: как он верит, во что, и про молитвы ты правильно сказал. И я пожалел о своём фатализме-максимализме: утром полсотни девчонок пришли к части встретиться с избранниками, договориться, поцеловаться... А моя Наташа не пришла – потому что я запретил и в пылу любви сказал, что жена должна слушаться мужа. И она послушалась, и это была нелепейшая ситуация, которую я умудрился сотворить в жизни. Я бросился бы в ноги и просил прощения за этот долбанный максимализм, этот вычитанный фатализм, прижал бы её к сердцу и сказал, что будем переписываться, ждать встречи, а если не встретимся, то и чёрт с ним. Теперь я легко говорю об этой истории, потому что приказал себе закопать, забыть её, чтобы можно было жить, служить... Но тем самым я женат, жалею Наташу, и мне абсолютно всё равно, с кем меня дальше сведёт жизнь, с какой красавицей. Венчаться ни с одной не буду...

 

Мураш. Как ты другой скажешь, что уже женат? Какой-то компот...

 

Платон. А она мне скажет, что тоже замужем: вот так же, на словах и клятвах? Первую любовь не вытеснит никакой муж. Я не скажу, и она не скажет, будем жить друг для друга, но каждый в потаённой глубине – своей жизнью. Такова она и есть, жизнь. Помнишь ту, у проигрывателя?

 

Мураш. Которая отшила тебя?

 

Платон. Да. Я от неё письмо жду: не в любовь играть, нет... А во что? (Посмотрел в сторону и продолжил.) Если бы ты был Вернером, ты бы зевнул и спросил: «Хотите волочиться за княжной?». Так вот, Мураш, я отвечаю, как бессовестный Печорин: «Напротив, совсем напротив!». Эта княжна, которая у пластинок, – замужем. Я с ней переписываться буду и, может, встречаться в клубе, ничего не желая, а главное – и ни за что не отвечая. Так что желоба у меня приклёпываются. Тоска в трубу соберётся – и в сторону! Нет пока письма: цену поднимает. Но оно придёт...

 

 

Действие четвёртое

 

Слева. В доме Гали. Она запечатывает конверт. Входит с мороза Света.

Справа. Ленинская комната в казарме.

Действие одновременно слева и справа.

 

Света. Это кому письмо?.. Лёньке в тайгу? (Раздевается, подбегает, берёт конверт, читает.) Ва! В роту?!.. Наконец-то! Сержанту Платону. Надо фамилию у Сундучихи узнать... А, дойдёт обязательно! (С нетерпением сучит перед собой кулаками и по полу ногами.) Распечатай! Потом снова запечатаем или в другой конверт... Сама куплю. Ну!

 

Галя. Нет! Потому что там всего одно предложение, что переписываться я не буду и чтобы он не ждал. А если ответит, что получил, – письмо к тебе придёт, видишь? (Отобрав конверт, показывает на обратный адрес.)

 

Некоторое время молчат за столом, друг против дружки.

 

Света. Боже мой! При живом муже вдова. И даже письмами себя не побаловать!.. Ладно, давай сюда: завтра прямо Сундучихе отдам, когда в роту понесёт почту.

 

Справа. Ленинская комната в казарме, плакаты, полки с томами Ленина, радиола с опечатанной ручкой волн, длинный стол под красным сукном. Входит Платон, достаёт письмо из конверта, рассуждает вслух.

 

Платон. Перечитать её драгоценное письмо! Так... (Читает и кое-что, смакуя, проговаривает вслух.) «Здравствуй, Платон!» Хорошо! «Обещая написать, я уже точно решила, что, конечно же, не сделаю этого». Красиво! (Возносит руку.) Наверняка десять классов окончила. Так... «И вот всё-таки пишу...» Чуственно! «Я к вам пишу, чего же боле?» Так... «...Не должна, не могу, не хочу никому писать письма, значит, и тебе...» Тебе! Как тут тепло! «И мы, вернее всего, больше не увидимся...» Нет уж, увидимся! Чем сложнее, тем интереснее. «Если б она мне казалась непобедимой красавицей, то, может быть, я бы увлёкся трудностью предприятия», – так рассуждал «романтический злодей» Печорин. Эта молодая жена непобедима? И я влеком трудностью предприятия? Я хочу просто её растрогать. Растрогать... какой развратный и грубый наш язык! Но честный... «Я уже всё сказала о себе тогда... На конверте адрес подруги Светы... Если не трудно, ответь в двух словах, получил ли... хотя это вовсе не письмо... вынужденное объяснение...» Письмо, голубушка, письмо! «Хотя всего, конечно, не объяснишь, в том числе и себе». Хм, а это уже кое-что! А мы поломаем с тобой головы и всё объясним себе. Так, уже конец: «Желаю... Прощай!.. Не подписываюсь, но ты, надеюсь, понял. Всё». Классно подписалась: «Всё». Ты так похожа на эту подпись! И этому «Всему» я сейчас же напишу. Попалась, голубушка!.. Напишу: ей можно писать о чём угодно. Январь... Этот год можно пережить на письмах. Ну, держись!

 

Слева. В доме Гали, спустя некоторое время.

 

Света. Уже ответ! Галь, можно я сама вслух? Вы же не любовники; ну, считай, что он нам написал!..

 

Галя. Я всё равно потом перечитывать буду, а через тебя – так всё мимо ушей...

 

Света (читает). «Здравствуй, моя дорогая Всё!»... Не поняла: что это такое? Так... «Не буду раскрывать твоё имя»... А! М-м-м... «Ты очень грамотно пишешь, учить тебя не буду... Погоду видим одинаково... Вот я пишу, передо мною твои глаза...»

 

Галя быстрым движением отбирает письмо.

 

Галя. Не читай мои письма, прошу! Он там начнёт сейчас всякое писать... Я не буду ему отвечать!

 

Света. А почему?!

 

Справа. В Ленкомнате Платон рассуждает вслух.

 

Платон. Прошло полмесяца – ответа нет! Значит... игра началась. Так, про что я там писал? Про глаза и прочее. А сейчас... Пока черновик (быстро пишет, проговаривая): «Ты не отворачиваешься, ты уверена в себе... Ты честная и надёжная жена, и именно это обезоруживает и влечёт к тебе... Ты думаешь, мне не страшно присохнуть к замужней?.. И я должен переводить ситуацию из остроты в память... Но беда в том, что я не успеваю рассмотреть тебя, потому что твой же взгляд мгновенно поглощает меня... Иногда я чувствую себя как мальчик перед доброй, усталой няней, воспитательницей... Мы не можем часто видеться, но мы можем посылать друг другу большие письма. Не думаю, что в твоих глазах я не заслуживаю этого. Письма – это плоты, на которых можно спастись. А твои глаза – это парус, и я плыву в какие-то счастливые края...» (Кончает набрасывать черновик.) Ну, хватит; разогнался! Сейчас перепишу, и надо пару неунизительных ошибок сделать.

 

Слева. У Гали.

 

Света (держит листок). Какое письмо! И ты так и не будешь ему отвечать?!..

 

Галя (подумав). Нет и ещё раз нет! Именно потому, что «такое письмо»! Что я могу написать в ответ? Ты просто подумай: что?! Что я хотела бы быть не только или не просто няней? Да ну тебя! Давай о чём-нибудь другом или, лучше, оставь меня сейчас...

 

Справа. В Ленкомнате.

 

Платон. Молчит!.. Ещё одно состряпаю. Я пробью эту крепость! Хотя она мне не нужна... Я мщу за то, что она замужем. Нельзя полюбить за сто вёрст, а она именно не пускает в себя! Мои письма очень искренни. Попал в некие ножницы: ёрничаю над её замужней стороной и постепенно влюбляю себя в свободную сторону. Хм, а нужно ли влюбляться? Печорин не хотел уже любить, ему нужно было, чтобы любили его. А мне и этого не нужно. Она должна влюбиться – для себя. Я буду в бесконечном кино. Сколько раз я её видел?.. Нет, пробью! Она будет мне писать; я хочу видеть её ликующие любовью глаза!

 

Слева. у Гали.

 

Света. Середина апреля! Ты так и не пишешь ему? Ты с ума сошла... Вот ещё письмо (достаёт из-за пазухи), пятое, безответное! Этот Буков, он, кажется, влюбился в тебя. Что будешь делать?..

 

Галя (придумывает на ходу). А я... люблю Леонида. Он хозяйственный... когда дома. Денег мне оставляет – работать не надо. Какая разница, кто в кого влюбился... Каждому что-то на роду написано. Как мне заказано – так и тебе нельзя будет от мужа бегать...

 

Света. Да всё ты врёшь! Я же вижу. За слова спряталась. Взорвётся вот всё в тебе... А я уж уеду. Наверно, следующей весной...

 

Галя. В декабре... он ведь меня поцеловать хотел...

 

Света. Вот гад! Ой, тьфу, тьфу! Не поцеловал?

 

Галя. Ну так я, конечно, не разрешила!

 

Света. В следующий раз разреши. А сейчас письмо будем сочинять: читать его письма и сочинять ответ. Давай два-три листа, письма все развёртывай и – на стол. Будем из каждого письма брать по какому-нибудь вопросу и придумывать ответ. А то подумает, что ты невнимательно отнеслась, небрежно... Тебе не хочется ему ответить? Он-то тебе – посмотри! – чего только не преподнёс!

 

Галя сложила руки на груди, отвернулась к окну.

 

Галя. Весна!.. Река опять вздуется и понесёт всё: берега, кедры, льдины... Я тебя спрашиваю: что я напишу ему?! Я, замужняя, что напишу... солдату... сержанту?! Чтобы понесло меня и унесло, и разбило? Вот тебе надо обязательно настроение мне испортить! Я напишу ещё раз, чтобы он отстал. Сама напишу. Завтра, и тебе отдам: отправишь без почты, хорошо? Я ведь его недавно видела... накоротке днём: они в пекарню приходили. Поговорили. Я ещё раз напомнила, что письма писать не умею! А он улыбнулся, говорит, мол, тогда на обоих хватит и его писем. Что к чему сказал? Чуть присел, заглянул в глаза и пошёл...

 

Справа. Платон в Ленкомнате обложен бумагами, газетами, мыслит вслух.

 

Платон. Так, Пленум. Буду зачитывать каждую пятую строку (отмечает строки), как комвзвода в Иркутске. Пробую: «Генеральный секретарь... сложных условиях... считая важнейшей задачей... в деле обеспечения.. коммунисты на местах...» (Шевелит губами, перелистывает газету.) Так, конец: «Дело Ленина живёт и побеждает!» Доклад готов. Что дальше? Галя прислала-таки письмо (достаёт и читает): «Ты добился признания, что я замужем... Потом согласилась, не пойму зачем, на письма... Мне интересно читать то, что пишешь, но... Но! Я не должна отвечать... Признаюсь: не хочу получать письма – и жду их... Пожалуйста, не пиши больше...» (Отрывается от письма.) Три дня не могу решить, что делать. Крепость, похоже, уже шатается. Всё как-то некрасиво... Могла ведь не отвечать... Не под угрозой ли моя свобода? Сам в петлю лезу? Надо обдумать эту небесную обстановку.

 

Платон встаёт уходить, но входит Мураш.

 

Мураш. Ты пока на локаторе был, мы втроём в посёлок бегали: мужика арестовали и привели на нашу губу. Будет сидеть, пока милиционер из райцентра не прилетит. Интересно за что?

 

Платон. Драться или грабить в таёжном посёлке – это смешно. Наверно, из-за жены. Угадал?

 

Мураш. Бегала от него по улице, орала, потом закрылась в избе, и он стал палить в дверь. Соседская девчонка прибежала: «Командира!». Он быстро распорядился: видимо, не первый случай...

 

Платон. И уж точно не последний. Фатализм!.. Заметь: раму не вышиб, потому что делать её хлопотней, чем дверь. Значит, сам недавно гульнул, иначе не догадался бы, что кто-то кому-то может изменить... А вот в книжках все инструкции даны: читай, заучивай и исполняй, как армейский устав... Я тоже ту аборигенку письмами развлекаю, а дома у неё наверняка над кроватью ружьё висит, а если висит – значит, выстрелит. Фа-та-лизм. (Уходят.)

 

Слева. У Гали.

 

Света (спрашивает с порога). Ждёшь письмо? Что-то как обрезало – после твоего ответа... Солдаты до трёх ночи в волейбол играли: май, светло, тепло и до комаров две недели. Что ты там наплела?

 

Галя. Нет письма – и хорошо! Через три дня Леня из тайги приходит. Вот так, подруга! Быстрей бы уж ты замуж вышла! Пока не сбила меня с пути... Я бы давно забыла, что в посёлке военная часть.

 

Слева. Ленкомната. Входит Платон, рассуждает вслух.

 

Платон. Полковая комсомольская проверка: кодограмму прислали... Протоколы не все оформлены. (Читает амбарную книгу.) «Персональное дело комсомольца Крылова, допустившего неуставные отношения... Старший электромеханик Крылов регулировал клапана и торопился в увольнение. Он лучше всех регулирует. Бирюков отказался надраить сапоги Крылова. (Пишет, проговаривая.) «Выступили: комсомолец Минин сказал, что плохо, что ударил один раз. Решили: Крылову поставить на вид». Готово. Если проверяющий опросит всех – Крылов не заверетенит Минину: тот имел в виду, что ударить надо было раза три, а Минин подтвердит, что критиковал. Протокол должен иметь два дна, и комсорга даже мысленно никто не побьёт. Протоколы надо составлять грамотно...

 

 

Действие пятое

 

Слева дом Гали, справа локатор на эстакаде над тайгой, на эстакаде Платон.

 

Платон (сам с собой). Проверил всё, а станция не работает. Борецкий говорит, что, соберёт консилиум: придут все офицеры.

 

Привычно неспешным шагом появляется старлей Борецкий, с деловым настроением.

 

Борецкий. Буков, ты, говорят, философию изучаешь?

 

Платон. Я, товарищ старший лейтенант, просто один философский журнал купил, ещё в Иркутске, в увольнении. Вчитался, что-то понимать стал, иногда перелистываю. С детства любил размышлять... Может, на философию поступать буду.

 

Борецкий. Ну так я и говорю. И ты уже представляешь, чему там будут учить?.. Я вот в училище и курс прослушал, но так и не понял, чем же занимается эта твоя философия... Слыханное ли дело: сержант – и философия! Это событие. Если не ЧП. Ну, рассказывай, чем занимается философия: прямо перечисляй, что знаешь, по-военному...

 

Платон. А слушать вы будете?

 

Борецкий. Так я ведь больше нигде такого не услышу. Уж сделай милость... Давай-давай!

 

Платон. Хм.... Ну, вот, например, есть субъект, а есть объект...

 

Борецкий. Так-так, и ещё выключатель на стенке. Просвети: выключатель – это субъект или объект?

 

Платон. В первую очередь... объект. Тут однозначно не скажешь: отчасти он и субъект...

 

Борецкий. Так и начинается философия? «Однозначно не скажешь»...

 

Платон. Субъект – это в первую очередь человек. Он действует... (Платон закуривает.)

 

Борецкий. А тут ты прав: много таких, которые – субъекты! Вот, например, ты, подозреваю, тот ещё субъект! Ладно, кури, а я пока схему посмотрю. (Развёртывает большой лист со схемой.)

 

Слева. Галя дома. Вбегает Света, ещё в летнем пальто, ёжится.

 

Света. Привет! Октябрь, а уже так холодно!.. У меня новость! С Гульдом я никуда не еду. Я как чувствовала, что он тёмный субчик! Так и вышло. Ладно хоть я ему не поддалась тогда...

 

Галя. Когда «тогда»? Ты не рассказывала...

 

Света. Сейчас, расскажу. Вот наконец-то письмо! Ну, Галь! Давай почитаем вместе!

 

Галя. Сначала я. (Отбирает письмо, распечатывает, бегло читает, отдаёт Свете.)

 

Света (читает, шевелит бровями и губами). Постой, постой! «Ты не можешь ответить взаимностью и меня больно-больно ранишь, но если ответишь – то убьёшь!» Как это понимать? Вот пишет! А?

 

Галя. Вот я и подала тебе письмо: как это понимать?..

 

Света. Философия какая-то!.. «Убьёшь!» Что бы это значило, а?

 

Галя: Боюсь я... всего такого. А ты всё «пиши» да «пиши»!

 

Справа. На эстакаде с локатором.

 

Борецкий. Ну, что там дальше?

 

Платон. А ещё есть, по Канту, «вещь в себе» и «вещь для нас». Для нас – это какой стороной что-то повёрнуто к нам, что известно о вещи, а что о вещи неизвестно – это «вещь в себе».

 

Борецкий. «Вещь в себе» – это очень интересно. Возьму на заметку. Ну, что ж... Неплохо для сержанта. Только, как бы тебе сказать, ты не ошибаешься в своём увлечении? То, о чём ты говоришь, это не философия, а терминология, замусоленная в шпаргалках: субъект, объект... А не лучше ли начинать с самой философии?.. Лично я пока в тебе никакого философа не вижу.

 

Платон. Извините, не понимаю, как начать прямо с философии? Это... Как попасть за стену, не открыв дверь?

 

Борецкий. А это философия, согласен. Мелкая. Ты читал «Преступление и наказание»? Вот где философия! Без Достоевского никто не философ! Ты – не философ...

 

Платон. Да, я не дочитал... Помню, студент сидел на скамейке, бедный, обтрёпанный, и кругом обстановка угрюмая... Раскольников! Он мне очень понравился. А потом он вроде бы убил кого-то...

 

Борецкий. А перед убийством он слушал курс в распивочной: студент с офицером спорили, а потом сам стал философствовать – вот в чём изюминка! И ты философствуешь. И есть там Порфиий Петрович, следователь. Вот он – истинный философ! Роман – о нём, о следствии. Ты прочти это у Достоевского... Чтобы не убить кого-нибудь. А об остальном там – только для политзанятий. Ага, вон и господа офицеры идут...

 

Слева. У Гали всё ещё Света, сидят у стола.

 

Света. Да, не рассказывала: стыдно было. Гульд решил меня измором взять, есть такой ход. Я весной не уступила ему, а уж в кровати лежали... Маму-то не забываю! Вот... Так он решил не встречаться со мной, чтоб я... приползла. А я ноль внимания: у меня к нему никакая не горячая любовь; симпатичный, да еще бы увёз – плохо ли? А в июле приходят двое из молодых, стеснительные такие, а с бутылочкой. Я Гульда отшибла, а этих чего бояться? Сели у окошка, по рюмочке выпили – а под окошком Гульд, ко мне припёрся! Молодые под кровать, а я бутылку под стол и сижу: я не я! Он, конечно, опять меня на кровать пересадил, целоваться лезет, ну и так далее, а под кроватью... тишина!

На этом подружки помолчали, потом взрыв смеха.

Пришлось Гульда окончательно выпроводить и признаться, что не нравится. Он... послал меня и ушёл.

 

Галя. Другого теперь присматриваешь? То-то я смотрю...

 

Света. Он меня присмотрел. Просто я не рассказывала, чтоб не сглазить. Он офицер!

 

Галя удивляется.

 

Оказывается, у них в офицерах два инженера, не военных вовсе, тоже на два года. И, может, весной я улечу! Тьфу-тьфу!.. Зашёл в конце лета ко мне в библиотеку, потом домой, потом... Я почему скрываю? Мы уж заявление в сельсовет подали. Только он сказал: регистрируемся без огласки. Понимаешь, он, как солдаты, тоже в календарике дни зачёркивает! А лейтенант!.. Боится, что вербовать на новый срок будут, а холостых не вербуют. (Предостерегает пальцем.) Ты никому!

 

 

Действие шестое, явление 1

 

Слева. Сквер у клуба, Галя и Платон стоят и долго смотрят в глаза друг другу.

Справа. В клубе.

 

Платон. Пройдёмся? (Берёт под руку, но тут же отпускает.) Тебе куда можно пойти?

 

Галя. Никуда. (Вздыхает.) Никуда!..

 

Платон. Я комсорг части, ты – комсомолка. У нас может быть общее поручение.

 

Галя. Каждому не объяснишь... Идти вместе – уже ЧП! Вон возле того дома ты уйдёшь. (Показывает.) Дальше нельзя.

 

Платон. Я удивляюсь, что согласен на эти платонические прогулки. И – понимаешь? – Я счастлив, что мне привелось их совершать!

 

Галя (долго смотрит в глаза). Счастлив?

 

Платон. Да. И вот почему: сколько усилий нужно, чтобы только уразуметь, что страсть как чувство – это уже грех. Он и она встречаются, соединяются и не успевают задуматься о грехе. А мы можем рассуждать о любовной страсти свободно, отстранённо, как в зоопарке перед клеткой льва – о льве. Это ведь счастье – оказаться во взрослых платонических отношениях, куда сам не поднимешься, скатишься в прямом смысле в объятия. А это несчастье... (В сторону.) Подняться – поднялись. Теперь надо подойти к обрыву.

 

Галя задумывается, она мало что поняла, радости на лице не видно.

 

Платон (продолжает). Вообще я считаю, что постель – убийца любви, за исключением первой постели: она произносит приговор... Я готов переживать только за любовь, за влюблённость, продолжение безразлично. С другой, с новой я должен был бы торопиться порвать грудью финишную ленту и всё остальное, или она бы меня поторапливала. Так зачем мне другая? Опытные люди говорят, что замужняя женщина слаще... Что мне с того? Пристойность жены для меня важнее. Нецелованный мальчик блюдёт принцип экономии сил: зачем ему штурмовать крепость, если его битва не сейчас и не здесь. Может, мальчика никто не поцелует и он никого, но любить и быть любимым – этого никто не отнимет... Это спасает нас от падения, от страсти. Так ведь?

 

Галя (пожимает плечами). А разве нас уже нужно спасать... от страсти?

 

Платон. Я же сказал: уже спасены. Нам остаётся только дружить. Но – о род людской! – любить, влюбляться можно, а дружить, идти вместе – преступно. Парадокс! А вот если бы ты была свободной... (В сторону.) Только не это! Я утратил контроль. Ладно... (Гале.) А вот и этот дом. Повинуюсь и остаюсь. Граница! Кордон! Пропасть!..

 

Остановились. У Гали повлажнели глаза. Платон заворожённо смотрит в них, вслух комментируя.

 

Платон. Какой всепоглощающий чёрный огонь в твоих глазах! (Не выдерживает, опускает голову, говорит в сторону.) «Глаза чёрные, как у горной серны, так и заглядывают к вам в душу», – так вроде изрёк Максим Максимыч! Ох и ах! (Снова обращается к Гале.) Поручение я тебе всё-таки дам: мне нужна книжка Достоевского «Преступление и наказание». Возьми в библиотеке...

 

Галя. Подруга Света – библиотекарь. Хорошо, она пошлёт через почтальонку. Я, возможно, читала, не помню. Интересное название...

 

Галя, постояв, пошла. Платон рассуждает.

 

Платон (вслед). Удаляющиеся шаги! Скрип снега!.. За спиной слабая бесконечная метель!.. Зима, зима! Сейчас нужна именно ты. Как ты прекрасна, Галя! Твой взгляд принёс уже всё, и не надо никакого продолжения. Через две недели Октябрьская, ты сказала, что придёшь... Я подготовлюсь. Я зажгу в твоих глазах вулкан! Я буду купаться в вулкане! «Она будет моя», – говорил Печорин Максим Максимычу о Бэле. Но Галя не будет моя, потому что я уважаю её чувство семейного долга. Вмешиваться в семью – зачем мне это?.. Но что такое «моя»? Когда я у военкомата навсегда простился с такими же глазами – они и девчонка навеки остались моими. В Галю я не влюбился, хочу, чтобы влюбилась она... Это плохо? Но если Бог допустит это, значит, во благо. Печорин не с позволения ли Господа интриговал Бэлу: «Если Аллах мне позволяет любить тебя, отчего же запретит тебе?» Пусть Всевышний позволит Гале или не позволит... (Уходит в другую сторону.)

 

 

Действие шестое, явление 2

 

Справа. Клуб, прошло две недели. Платон и Галя танцуют. На плакате – про Седьмое ноября.

 

Галя. Платон! А мы в этот раз быстро встретились, правда? Через две недели... Но... в последнем письме, которое я получила, ты задал очень много разных... красивых вопросов. И сказал, что если я отвечу... взаимностью... помнишь? – то этим убью тебя. И я не знала, как написать ответ, и не знаю...

 

Платон (в сторону). Когда это я умудрился на такое? (Гале.) Тут всё просто: взаимные чувства ведут к телесному соединению, и если есть муж – он убивает соперника. Охотник отлично стреляет, а мой локатор в полукилометре от казармы, в глухой тайге, и я часто там один, днём или ночью. Я это имел в виду, абсолютно не веря в такой банальный расклад и не желая его. Но, вообще говоря, во встречном порыве всегда есть что-то роковое. (Обнимает крепче.) А ты уже хорошо танцуешь. Ты правда до меня не умела танцевать? Взаимность – убийца... Ну, это, как песня: вот сейчас кончится пластинка, и наш танец тоже. И я не хотел окончания, ответа. Пусть никто, даже... даже ты, не убивает трепет ожидания.

Смотрят глаза в глаза, пластинка кончается, Света у радиолы тут же заводит её снова.

Хочу веселиться и радоваться, что душа моя дышала полной грудью и жила, жила, а не спала! Радоваться, что ты находила время быть со мной немногие драгоценные минуты! (В сторону.) Куда я залез? А как высоко и приятно! (Гале.) Какое счастье, что мы танцуем!

Оглядываются: скрипнуло на пластинке, Света опять продлила танец.

И разве может оно умереть, счастье любви, если мы сегодня, сейчас, а может, через полгода расстанемся навсегда?!..

 

Подходят к радиоле.

 

Платон. А что это пластинка такая долгая?

 

Света. Так это... заело!

 

Слева. Галя проходит через сквер, останавливается на досках тротуара. Вскоре подходит Платон с аккордеоном.

 

Платон. Мы уже так близки, но из клуба не можем выйти вместе, а здесь вот стоим. К тебе уж я не напрашиваюсь...

 

Галя. Здесь кто бы нас ни увидел – ты только что подошёл. Я же смотрю... Я жду, чтобы ты ушёл, а потом уж я...

 

Молчат, грустят перед скорым расставанием.

 

Платон. В школе изучают, но... не читают «Героя нашего времени», и это благо, как тишина в детской спальне. Печорин любит пропасти, неожиданности и сделал разоблачающую выкладку: об отличии женской диалектики (так он логику назвал) от общих правил всякого рассуждения. Вот, послушай внимательно: «Способ обыкновенный: этот человек любит меня – но я замужем, – следовательно, не должна его любить. Способ женский: я не должна его любить – ибо я замужем – но он меня любит, – следовательно...» Тут у Лермонтова многоточие, потому что дальше пропасть, неизвестность, руководит уже не рассудок, а только чувства, он и она оказываются у роковой черты. Понимаешь, общий, обыкновенный способ заканчивается определённо выводом: «Я не должна любить». А способ женский всё ставит с ног на голову и заканчивается роковым фактом: «Но он меня любит!». И что дальше ждать от женщины? Как она поступит? Так что взаимность таит в себе много такого, что и не перечислить...

 

Галя. Помнишь нашу первую встречу год назад? А вскоре и вторую. Помнишь?.. Ты меня попросил тогда... А я сказала, что нельзя.

 

Платон. Это... Я хотел поцеловать, да? Ну, договаривай же теперь! (Взял за плечи. В сторону.) Вот он, вулкан! (Откровенно любуется её глазами.)

 

Галя. Сейчас можно... (оглянулась) можно поцеловать.

 

Они целуются. Аккордеон расстегнулся, меха распускаются вниз, слышится целая симфония звуков, так как предплечьем некоторые клавиши нажаты. Поцелуй завершился, они засмеялись.

 

Галя. Платон, если ты ещё мне напишешь – напиши эти слова Печорина...

 

Платон. Хорошо, но страницу не укажу. Мой Лермонтов со штампиком «...ская сельская библиотека» лежит себе на этажерке в доме родителей в деревушке, почти такой же, как ваш посёлок. Как давно он жил, а почти ничего не изменилось в отношениях...

 

 

Действие шестое, явление 3

 

Справа. Клуб, плакат «С Днём Конституции!». Галя у проигрывателя. Платон у штабеля скамеек, не подходит. Галя оглядывается на него краем глаза.

 

Платон (рассуждает вслух). Я уже смотрюсь возле неё смешно! Могут подумать: хвост, или про неё подумают, что хвостом крутит, своим. Хм, так и я – её хвост... Странно: я и хочу к ней домой – и не хочу! Не хочу иметь отношения с «женщиной лёгкого поведения»: если я попаду к ней – это я попаду к гулящей!.. А вся сказка была в том, что она верная, неприступная, и поэтому есть интересное дело пытать... Способна ли она на измену? Не заигрался ли я?

 

Слева. Сквер. Платон на скамейке. Вышла Галя, Платон не поднялся. Галя постояла на тротуаре, подошла и села рядом.

 

Галя: Почему ты молчишь? Что-то случилось?

 

Платон. Нет. Напротив, ничего не происходит, не случается... Бегал котёнок за солнечным зайчиком, зайчик убрали. Пойдём?

 

Они встали и пошли.

 

Галя. Можно сегодня дальше пройти... Я тебе покажу дом, в котором живу.

 

Платон. Не верится, что вдвоём идём по этому селу... парочкой. Мне не верится, что это ты рядом со мной: смотрю и не верю!..

 

Галя. Остановимся. Видишь предпоследний дом? Это мой.

 

Платон. Я в таком же вырос... Пойдём к тебе? Зачем ты показала дом?..

 

Галя (ответила молчаливым взором, потом голосом). Ты знаешь, что нельзя.

 

Платон (в сторону). Мы и без «нельзя» не пойдём к тебе. (Гале.) Иногда нельзя, но можно (остановились). Здесь уже близко. До свидания.

 

Галя некоторое время стоит и смотрит перед собой. Потом пошла, оглянулась.

 

 

Акт второй

 

 

Действие седьмое, явление 1

 

Слева. В доме Гали. Она выходила встречать Свету, так как уже поздно. Заходят.

Справа. Канцелярия в казарме. Платон за столом, открыт напольный сейф.

Действие идёт одновременно справа и слева.

 

Света. Ну, вот и февраль. Нету, нету письма. (Раздеваются.) Лёнька-то ушёл в тайгу? Слава богу. Галь, а ты вообще в этом году видела своего кавалера?

 

Галя. Нет. В том видела, в декабре...

 

Света. Потерялся куда-то твой залёточка. И в село не ходит, два месяца ни слуху ни духу. А ты... ты тоже молчишь, не пишешь? Или у вас какая-то другая связь есть?..

 

Галя. А почему он должен мне писать? (Прячет глаза от Светы.)

 

Света. Потому что писал и не просто писал, а сама знаешь про что. Покажи последнее письмо!..

 

Галя. Нет! Зачем тебе?..

 

Света. Зачем, зачем... А, вот они. Сидеть! (Берёт конверты, чуть отворачивается, смотрит на штемпели, достаёт письмо, читает.) Вот он спросил прямо, нравится ли тебе? Что ты ему ответила?!.. Ты ответила на этот вопрос?

 

Галя. Нет.

 

Света. Ну и дура! Постой, а он тебе нравится?

 

Галя молчит, пытается отобрать письма.

 

Платон (смотрит на дырокол). Канцелярская принадлежность! Как ты мне нравишься! (Достаёт из сейфа письма, отбирает, которые от Гали.) Вот первое её... Ещё два. Сложить согласно дат. Так... Первое вниз...

 

Галя. Нравится ли он мне? Мало ли... Всё может быть... просто игрой.

 

Света. Игра! Да какая разница! Ты ничего не теряешь, ты замужем, тебя можно извинить. Так и говори ему всё что хочешь, что есть на самом деле... Чего их жалеть-то! Слова к делу не пришьёшь. Надо будет – от ворот поворот и всё! Они тоже мно-ого слов говорят... Давай, пишем!

 

Платон. Пожалуй, ещё два-три письма получу – и хватит: дембельский чемодан не резиновый. Два месяца моей паузы! Этого не мог вынести даже «романтический злодей» Печорин: «Ещё два дня не буду с ней говорить». А я – два месяца! Пора ей не выдержать. Чувствую, вот-вот припрут письмо. Отвечу, а там и над прощальным посланием можно подумать. Можно уже черновик набросать.

 

Слева. Света берёт у Гали только что написанное вместе письмо, смотрит.

 

Света. Ну, вот и написали. На, запечатывай.

 

Галя неожиданно рвёт письмо на мелкие клочки, бросает в печку.

 

Галя. Это твоё письмо, не моё. Я напишу ему сама, своё...

 

Слева. Света встаёт, прислоняется к печи. Галя отрывает от настенного календаря-численника несколько дней-листочков, мнёт их и бросает на стол.

Справа. Платон всё ещё работает дыроколом.

 

Платон. Да, сначала черновик. Чтобы письмо потрясло её, чтобы она увидела всю красоту страдания и оросила им душу. Экая железная! Жалко даже. Не может позволить себе повздыхать о ком-нибудь... Я должен, должен ей нравиться! Такая гигантская работа проведена и, по сути, – ради неё. Нравится ли она мне? Да! Да, увы и увы, да! Но... Но я не бык на скотном дворе! Сдерживать себя – это красиво. И вообще всё... как всё красиво!.. (Достаёт дембельский календарик, зачёркивает дни.) Вот так вас! Вот так!..

 

Света. Тот молчит – и эта тоже! Я жду: садись, пиши! Ты обещала. Завтра же письмо в части будет...

 

Галя (берёт бумагу). Нет, при тебе я... не смогу. Мне нужно подумать... Мне вообще нужно подумать! Нет... и завтра я не напишу. Ладно, иди, напишу – отдам письмо...

 

Света. Послезавтра! У тебя, может, судьба решается!

 

Галя. Ты о чём это говоришь?!.. Мне что, развод делать?.. Бежать с ним?!..

 

Света. Да ты пиши и пиши; спросит что – отвечай. Видно будет тогда, чего он хочет, в конце-то концов... Жалко, что вы встречаетесь мельком; с человеком побудешь подольше, так и без слов многое становится видно. А ты даже на прямой вопрос не ответила! Конечно, он и перестал писать. Всяким страданиям предел есть. Побегу. Закрывайся...

 

Платон. Нет, сегодня с формалистикой не успеть...

 

Галя и Света выходят. Платон закрывает сейф, уходит из канцелярии.

 

 

Действие седьмое, явление 2

 

В дом заходят Галя и Света, снимают пальто. Платон заходит в канцелярию, потирает руки.

 

Платон. Хм, получил, но что же не отвечаю? (Заглядывает в письмо, находит пальцем строку.) «После нашего молчания я опять пишу и жду… Платон, скажи мне честно, как ты к этому относишься?..» Галя, Галя... Положительно отношусь. Ты и должна была откликнуться, я сделаю то же. Наши письма будут изнемогать... Мне нужно убедиться, что ты в самом деле ожила, запылала. Только это ты можешь позволить себе, с моей помощью.

 

Света. Ты в конце письма добавила: «Жду ответа»? Или только... фыркала. Уж я-то тебя знаю. Но теперь ей-богу не узнаю́. Да ты влюбилась!..

 

Галя. Если так – это из-за тебя. Третий день на почту ходим. Почему он не отвечает?..

 

Галя смотрит в окно, руки сложены на груди. Света трогает за плечо, Галя отдёргивает плечо. Платон садится за стол, но опять встаёт.

 

Платон. Так, черновик... Это будет предел моих страданий! Это будет действительно предел и действительно страданий: мы должны расстаться. А я привык к ней! И она мне нравится. Более того, иногда мне хочется растерзать её в объятьях, встрепенуть. Я уеду, а она останется... со связанными руками... со своими грустными глазами... А я – уеду! Да, я обманываю её, но ничего не разрушаю...

 

Галя. Во мне будто всё разрушилось: ничего кругом нет... У тебя, Светка, было так?

 

Света. Не дай бог. Помню, в школе один год как полоумная ходила...

 

Платон. Говоря словами Печорина, «единственная женщина, которую я не в силах обмануть» – для меня была Т., и поэтому у военкомата я расстался с ней навсегда, просто отпустил. И уже через полгода влюбился до беспамятства в Наташу, или то была некая компенсация за «прощай» у военкомата. Мы жестоко расстались мужем и женой. Мы поклялись друг другу в верности сердца! И я ни за что не предам Наташу. Тем самым мы остались тоже вместе навеки. Вспоминать такое прошлое невыносимо! А другие... другие были до Т. и до Наташи. И вот теперь Галя... С одной вертихвосткой я даже расстался у деревенских ворот громкой тирадой Печорина: «Княжна, вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы должны презирать меня... Следственно, вы меня любить не можете...». Рядом проходила другая парочка – и остолбенели... Моя рука не поднимается так отрезать Гале. До Печорина мне далеко. Придётся спускать на тормозах... Хм, я боялся романа между нами, потому что знаю: меня было бы не оторвать. Но жениться мне рано или вообще не надо. Может, сниму комнатку и буду заниматься философией всю жизнь. Короче, я ещё не знаю, что мне нужно от жизни, поэтому хорошо, что мы с ней в такой ситуации. Она... она верная жена и, наверное, правильно всё делает. А что я могу принести ей? – Только подарить, как букет цветов, движение чувств и переживаний. М-да...

 

Света. Ну что ты так распереживалась? Повернись. Или ты ревёшь там?..

 

Платон. Тяжело смотреть в её заживо погребённые глаза... В них жизнь! Страсть! В них всё, при стиснутых зубах! Я хочу видеть в них слёзы. Как я хочу видеть её слёзы! Слёзы о нас двоих?.. Вместо её ласк. Даже не верится, что она готова так жить дальше. Но на нее похоже! И если так, то пусть хотя бы знает, что она была у другого в мечтах – и остаётся! Пусть живёт здесь. Так для неё, похоже, будет лучше. А я за труды не прошу благодарности...

 

Стук в дверь. Голос дневального: «Товарищ сержант, ваше письмо за тумбочку упало: вот». Платон берёт, торопливо разрывает, читает вслух.

 

Платон. Ага! Ещё раз: «Почему не отвечаешь?» (Достаёт лист, на ногах вслух сочиняет, склоняется, записывает.)

 

Галя. Не реву! (Плачет.) Я ответа жду-у...

 

Света. Всё! С меня довольно. И с тебя! Ну, пришло бы тебе вчера письмо или принесут завтра – а в начале лета у них дембель, и они сделают на Ан-2 прощальный круг над селом. Ты чего ждёшь или это... конструируешь? Как бабушка к чему-то всё вспоминала: «Мужиков бояться – детей не родить!». Как-то так... Или ты уж бросься ему на шею, или перестань ныть. А он... Честный человек уважает замужнюю? Да он играет пока. А мы можем ими играть? Вот именно на честности, порядочности... Лично ты чего хочешь?..

 

Платон. «Это моё последнее письмо. Я должен привыкнуть к разлуке ещё здесь!» (Записывает.) «Прощай, милая, любимая!» (Кладёт ручку, рассуждает.) Так, что же это? Вру ли я? Или я действительно влюбляюсь и уже влюблён? А есть ли тут разница?!.. Так и напишу (пишет): «Милая, любимая. Я не могу к тебе притронуться, обнять. Ты сильная. Но жестокая! Я не могу больше!!!» (Комментирует написанное.) Так, тут три восклицательных знака. Дальше: (Поднимает палец.) «Я понимаю, что это не ты жестокая, а жизнь» (Записывает.) «Принимаю своё неудачничество без ропота как факт судьбы. Спасибо, что была в моей жизни!» (Дальше проговаривает и записывает конец письма.) «Прощай! Может быть, когда-нибудь встретимся...» (В поисках последних слов начинает ходить туда-сюда по канцелярии, заглядывая в написанное, с чем-то не соглашаясь покачиванием головы.)

 

Галя. Чего я хочу? Какая разница. Если есть муж, я никогда... не смогу...

 

Света. Ага, а переписываться и танцевать можешь! Врёшь ты всё. Не знаю даже, как тебя рассудить. Ты, значит, считаешь, что женщины созданы для мужчин: быть верной мужу, ждать от них порядочности – и пролететь!.. Избрал, переизбрал... А может, мужчины созданы для женщин? И нянчиться с ними без хитрости нельзя, как и с любым ребёнком. Если для Платона низко, как ты говоришь, отбивать тебя, так ещё ниже будет бросить... Соображать надо! Тянуть тебе некуда, принимай решение. Ошибку Бог простит тебе. Не реви и не бойся ничего. Пошла я...

 

Платон. Что-то я об одном и том же: «не ты жестокая, а жизнь», «неудачничество без ропота». Жизнь жестокая, потому что мотылёк попадёт в клюв не к ласточке, а к трясогузке? «Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл...» Я простился с Т. и с Н., чтобы в глазах толпы не оказаться злодеем – если забуду я, и не быть смешным – если бросят меня. Где-то в тетрадке про заколдованный лес и подноготная Вернера о женщинах. (Достаёт из сейфа папку-скоросшиватель, открепляет и читает тетрадь.) Вернер: «Только приступи – на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение... Надо только не смотреть, а идти прямо... зато беда, если на первых порах сердце дрогнет и обернёшься назад». Прощай, Галя! Я не успел задолжать тебе, но успел испугаться сам себя. Не буду ничего добавлять. А разок, похоже, мы ещё встретимся, поставим точку в глазах друг друга. Чёрт возьми, красиво всё, чудесно! Сделал всё, что мог, для себя и для неё. Пусть живёт со своим охотником и вспоминает... нет, знает, что более всех достойна и любви настоящей, и счастливой судьбы... чёрт побери, опять заговорил красиво!

 

 

Действие восьмое

 

Слева. В доме Гали. Темно, её нет.

Справа. В сквере клуба Платон и Галя.

 

Платон. Ты знаешь страсть, а я нет. И меня тянуло к тебе. Странно, как к матери... Но нет, у меня тоже страсть, вот такая. Ты ведь чувствуешь наше неравенство? Ты замужем случайно, я знаю. Но можно взглянуть на всё по-другому: мы могли говорить о наших чувствах, не согрешая. Так ведь?

 

Галя подняла руки к вороту, медленно, отрицательно качает головой.

 

Галя. О каких чувствах я могу говорить, если муж на другом конце посёлка в гостях, а я сюда прибежала... и оглядываюсь.

 

Платон. Я скоро уеду и буду грустить о тебе. Ты будешь вспоминать наши встречи, и какая разница, что ты за кем-то замужем? Ты можешь жить полной жизнью, надо только придать всему нужное значение... Счастье – это встреча с человеком, и не важно, остаются ли они вместе. Эта наша встреча... должна быть последней: ведь нужно и отвыкать как-то друг от друга...

 

Галя смахивает рукавичкой слезинки с глаз.

 

Платон. Уж не плачешь ли ты? Если да, то это должно быть от счастья. От счастья!

 

Галя. Нет, это... просто снежинки...

 

Платон. Я успокою тебя: мы, и ты и я, счастливы, что были эти встречи...

 

Галя. Ещё пока март. Ты больше не хочешь наших встреч?..

 

Платон. Зачем нам эта пытка. Таковы обстоятельства. Мы расстаёмся! Есть, бывают такие события в жизни: люди расстаются, как бы им ни хотелось ещё встречаться и встречаться. Боже, какие у тебя глаза!.. (Взял за плечи, гладит их, не отрывая взгляда.) Прощай!.. Прощай, Галя! (Ждёт её реакции, согласия, ответа.) Не грусти, Галя!

 

Платон быстро обнимает Галю, целует в лоб, отворачивается и твёрдым шагом уходит. Галя смотрит вслед, пошла было, опять остановилась и обернулась.

 

 

Действие девятое, явление 1

 

Слева. У Гали она и Света, грустные.

Справа. Ленкомната.

 

Света. Вот и апрель. Я теперь тоже дембеля жду. Мы ведь уже расписались... Он родителям сообщил. Вот так... А где Лёнька твой?

 

Галя машет рукой в другую сторону посёлка.

 

Галя. Ушёл к кому-то. Ему же скоро в тайгу... А мы с Платоном... расстались! Навсегда...

 

Света не находит что сказать и сочувственно молчит, с жалостью смотрит.

 

Света. Ещё почти три месяца: пока баржа к ним придёт, пока разгрузят... Может, ещё можно как-то не расставаться?!

 

Галя. Что же мне сделать, чтобы не расставаться? А нужно ли не расставаться?.. Я уже запуталась, не знаю, что мне вообще надо.

 

Света. Тебе нравится Платон?

 

Галя. Не спрашивай меня об этом! А нравлюсь ли ему я? Он так сложно, со всякими отступлениями говорит... говорил, что я и не знаю, как он ко мне относится. Даже не пытался обнять... Ну, поцеловались один раз.

 

Света. Его можно понять: ты отрезана, вот он и спасался в словах. Так что ты уж реши, всё зависит от твоего решения. Надо было давно пустить его к себе: Лёнька в тайге, зима, темень... Всё равно ты уже нос воротишь.

 

Галя. А то я не знала, что можно было сразу пустить к себе! (Качает головой.) Не так всё просто, если жить не надоело. Тебе-то легко рассуждать...

 

Света. Терять тебе уже нечего: надо идти, как там говорят?.. в банк! Нет, ва-банк! Но я тебе ничего не советовала! У меня уже голова раскалывается, а сама тоже ещё никуда не уехала. Ладно, пошла я. Отправишь Лёньку – приду.

 

В Ленкомнте Платон выстригает из армейской газеты дембельский Приказ, прикалывает в папку-скоросшиватель.

 

Платон. Так, письма все здесь; полковая газетка с моим стихотворением, а сейчас Приказ приколем... Галя затосковала, похоже? Что и требовалось доказать. Я уже почти вижу ее слёзы, они вот-вот брызнут! Её глаза, они стали ещё бездоннее и чернее, и в них затаился шторм, как на какой-нибудь картине – как там? – «Перед грозой» Шишкина. Галя – это явление, это... искусство! Зрелище! И я устроил его. Она испытала, наверно, много разных чувств, а разве для чего-то иного мы живём? (С папкой под мышкой выходит).

 

 

Действие девятое, явление 2

 

Слева. Галя последний раз собирает Леонида в тайгу, он пока во дворе.

Справа. Ленкомната, в ней пока никого.

 

Галя (складывает продукты в рюкзак, обращается к отсутствующему мужу). Прощай, Лёня! Ты придёшь, а я буду уже совсем другая. Тебе расскажут, может быть; больше того наврут, и ты убьешь меня... или покалечишь... Потом будешь плакать, просить прощения, а я всё равно уже другая, в чём-то сознаюсь, что-то навру. А прежними мы оставаться дальше не можем: мне двадцать, а ты... пьяный мужик! А как мне жить, чтобы не заела тоска? Как прожить мне свою жизнь и оставаться твоей женой? Подумай там, в тайге своей...

 

Входит Леонид, Галя обращается к нему.

 

Ну вот: проверяй!

 

Леонид (вытряхнул всё из рюкзака, складывает сам, приговаривая). Соль – достаточно. Спички... Курево сорок пачек... Давай патроны.

 

Галя подаёт завёрнутую коробку.

 

Так, провизию утром затолкаю...

 

Галя. Два месяца без хлеба! Может, сухарей побольше?

 

Леонид. На три дня! Потом мясо, рыба, костёр, орешки под ногами... сколько раз объяснять? Не пекарню же с собой таскать? И до нас так охотились. Главное, зимовий много теперь...

 

 

 

Действие девятое, явление 3

 

 

Слева. У Гали пустынно.

Справа. В Ленкомнпте Платон и Мураш развалились на стульях, ноги на других стульях. В руках Платона философский журнал, сапоги блестят.

 

Платон. Если бы не философия (встряхивает журналом), мой бег от здешней тоски не удался бы, ведь надо было каждый «забег» словами заполнять... И ещё я «Преступление и наказание» дочитал. Я не хочу никаких передряг, изменений, и наказывать меня не за что. (Смотрит в окно.) Пусть охотники охотятся, приходят и сдают на склад шкурки, пусть встречают их честные жёны, пусть ничего здесь не изменяется, тишь да гладь, а мы – по домам скоро. Мураш, помнишь наш разговор полтора года назад про бегство?

 

Мураш. Тогда-то? Ну да, помню. А ты, похоже, даже запыхался?.. Посёлок-то – крепко тут в болото врос. (Тоже смотрит в окно). В комарье, в мороз за пятьдесят... Крепкие люди тут живут, как и у нас.

 

Платон. Офицеров подслушал: ты, оказывается, лучший планшетист в части за последние пять лет. Помнишь, восемьдесят самолётов было поднято? Я тоже удивился, как ты их успевал отмечать на планшете.

 

Мураш. Две медали было на роту, одну тебе вручили. Это, наверно, за твою комсомольскую работу.

 

Платон. Я, Мураш, давно тебе сказал, что всё привык делать сам. На локаторах – таких, как у меня – слабое место есть: отстройка от облаков. А я упёрся и наладил. Соседние роты потеряют цель в облаках – из полка уж команда: включить меня. Полтора месяца настраивал, летом, в поту, в защитном костюме. Потом Борецкий подсказал: надевай, говорит, шинель, в ней не запаришься, когда под высокую частоту лезешь; шинель всё заземлит, и частота на яйца не повлияет. Видишь, говорит, у меня дочка растёт?.. Эх, Мураш! Как отцы поговаривали: «Два раза не умирать, одного не миновать!». Мы, локаторщики, первая и главная цель при нападении, а шансы на победу пока только пятьдесят на пятьдесят. Офицеры об этом вслух не говорят, шепчутся... Борецкий за устранение этой неисправности рапорт на медаль подавал. А комсомольская работа... Как говорится, чем бы дитя ни тешилось...

 

 

Действие десятое

 

Слева. В доме Галя и Света.

Справа. Крыльцо казармы.

 

Света. Скоро десять, а светло как днём. Как назло! Патрульный махнул мне, что отдал записку, и я сюда бегом... Раньше часа ночи не придёт. (Выглядывает в окошко, в руках шампанское, порхает, руки на крестце, – как перед праздником.) Ну, Галька, теперь всё в твоих руках! Я прямо вот тут бы и поседела!..

 

Галя. Ещё чего! Сказать такое!

 

Света. Да я же за тебя радуюсь! Значит, с Лёней – всё? С твоей собачьей верностью муженьку себе на уме. Ты уезжай с Платоном!.. Но если даже нет – всё равно правильно. Воспользовался, пригрел сироту... Может, уедешь тоже на большую землю, переписываться будем, в гости ездить... А я с лейтенантом на неделе улетаю, насовсем. Ему смена прибыла... Пойду, что ли? А то как бы не вспугнуть... (Смеётся и уходит.)

 

Справа на крыльце казармы Платон и Мураш. Патрульный подаёт записку.

 

Платон (держа в руке записку). Ну что ещё-то? А, Мураш? Какие известия могут нас волновать? Баржа на подходе, разгружаем – и по домам. Записка. (Вытягивает руку, смотри через записку на солнце, ёрничпет мимикой.) Читать?.. Слушай: «Платон, приходи сегодня (далее вполголоса) вечером, вернее, ночью...» (Далее дочитывает молча. Как подкошенный садится на ступеньку.)

 

Мураш. Похоже, на дембель мне одному придётся улетать?

 

Платон. Она меня на ночь зовёт!.. Лучше не придумала!..

 

Мураш. Вот подвезло! Меня бы кто позвал!.. Когда пойдёшь?

 

Платон (сжав кулаки). Не тяни из меня: я не знаю! А вообще, иди отсюда! Мне надо одному... переварить всё. Иди, Мураш!

 

Мураш. Там на отбой строят; пойдёшь?.. А, да ну тебя! Я спать!

 

Платон (один на крыльце. Закуривает). Хм, в принципе, уже могу идти: через локатор, берегом... Вон свет у неё. Но... Вера радостно спрашивала Печорина: «Так ты не женишься на Мэри? не любишь её?.. А она думает... знаешь ли, она влюблена в тебя до безумия... бедняжка!..» Так меня могла спросить про Галю Наташа, моя клятвенная жена... Неужели каждый из нас живёт чужие жизни?..

 

Слева. Галя плотнее сдвигает шторки, на столе бутылка и большой будильник.

 

Галя. Два часа. (Прислушивается.) Нет, не он! Я написала, что свет будет гореть. (Опять вслушивается, садится за стол, подпирает щёку, смотрит мечтательно выше окон, на стену.)

 

Справа. На крыльце казармы Платон, подходит сонный Мураш.

 

Мураш. Всё ещё здесь?

 

Платон. Не трави душу, дружище! Я ведь не повезу её с собой, так нужны ли мне её слезы, бабий визг?.. Она задумала что-то никак?!.. Не могу я просто сбегать, наобещать, обмануть, сбежать...

 

Мураш. Согласен, братан! Дело твоё. Но ведь ты всю службу бежать хотел?

 

Платон. Наобещать и убежать – это совсем другое. Я ей не обещал, бежать не от чего. Но я бегу, тут ты прав. Ты видишь, я не ушёл ещё? Если я приду к ней, то сразу пообещаю всё! И вот сижу, а на самом деле – бегу от неё! (Сжимает кулаки.) Я не знаю, что мне делать, а время идёт, Мураш! Надо или-или!

 

Мураш. Лучше я уйду. А то потом виноват буду.

 

Галя (смотрит на часы и восклицает). Пять уже! (Прошлась по избе, неумело открывает шампанское, пробка выстреливает, Галя обливается, выливает вино в раковину умывальника.)

 

Галя. Дядя с тётей глаз не спускают! Лёня настропалил, что ли? А мне оно, видно, уже не пригодится; не в магазин же с ним? (Садися за стол, прячет лицо в ладошках, плачет, решительно встаёт и гасит свет.)

 

Платон. Рекорд: досидел до пяти утра, а она там ждала! Закалил волю! Свет погас! Дизель всю ночь надрывался... Ну, вот и поставлена красивая точка. Как я её расколол! Ах, Галя, Галя... Получилось у меня! Получилось! Уж прости, бедняжка моя!.. Не помог я твоему падению...

 

 

Действие одиннадцатое

 

Слева. В доме Гали.

Справа. В канцелярии Борецкий, входит Платон.

Действие попеременно слева и справа.

 

Платон. Товарищ... капитан!..

 

Борецкий. Капитан, капитан, ты не ошибся.

 

Платон. Разрешите обратиться!.. Мне, наверно, характеристику... бы!.. с собой на гражданку. Можно?

 

Борецкий. Напиши. Сам, сам... Ты ведь лучше себя знаешь? А я почитаю и подпишу... или не подпишу. Можешь прямо сейчас сочинить, а мне как раз отлучиться надо. Я за командира роты и, видимо, им останусь...

 

Платон. Разрешите поздравить!

 

Борецкий молча, с издевательской улыбкой уходит. Платон сел за стол. Действие продолжается слева, в доме Гали.

 

Света. Уф! Я так торопилась! Рассказывай, во сколько он пришёл?.. Ну и дальше.

 

Галя (закрыла лицо руками, облокотилась на стол, беззвучно заплакала). Он не пришёл! Я до пяти не выключала свет... Как раз всю ночь дизель работал (плачет). Он не пришёл! А после пяти... уже всё... (Смотрит вопросительно на Свету.)

 

Света. Что-то там случилось. Это же армия. Да как бы он не пришел! Кто же тут не придёт! (Встаёт, обходит Галю, берёт за плечи, успокаивает.) Всё будет хорошо. Сейчас быстро пиши: «Почему не пришёл?», я побегу в роту, отдам патрульному. Быстро пиши!..

 

Галя написала записку, Света взяла. Сидят за столом.

 

Галя. Что мне делать? Я же с Лёней в душе распрощалась и уже ни за что не вернусь! Я сделала свой шаг этой ночью. Что будет со мной?!.. Он... Он придёт ко мне? (Смотрит на Свету.)

 

Света. После всего, что вас так связало, как он не придёт?!.. Он ведь такой умный, грамотный, всё честно о себе рассказывал, страдал... Терпи и жди! Он пока в армии! Отнесу записку и тут же принесу ответ. (Уходит.)

 

Справа. Платон ходит по канцелярии, вслух сочиняет характеристику.

 

Платон. Показал себя... специалистом... требовательным... комсорг... Награждён медалью «За доблесть». За что конкретно? За то, что не боялся бездетности? Это не пойдёт. Пусть будет за содержание техники... Под его руководством..... в общественной жизни... самодеятельности... Так, с этими моментами ясно. А про мораль? Буду «честен», «открыт» и «лишён эгоизма». Теперь что-то в раздел отдельных недостатков. М-м... Может, «излишне увлекающийся»? Или это: «Были возможности дальнейшей работы над собой»... Не могу же я написать в характеристике, что я «тот ещё субъект» и «вещь в себе», как, наверно, понравилось бы Борецкому? Что ему может понравиться, черт побери?! Ладно, оставлю про работу над собой, про «увлекающийся» и, пожалуй, вот это: «Иногда проявлял недостаточную требовательность к себе, но...» Но! «Прислушивался к мнению командиров, товарищей и работал...» Нет! – «Смело устранял в себе обнаруживаемые недостатки». Готово!

 

(Платон садится и пишет. В дверь заглядывает запыхавшийся патрульный прямо с карабином.)

 

Патрульный (лица не видно). Товарищ сержант! Вам срочная записка, велено подождать ответ.

 

Платон (читает вслух). «Платон, почему ты не пришёл? Не смог? Я тебя ждала всю ночь. Ответь, пожалуйста, сразу же! Целую. Твоя Галя». (Не глядя под ноги, подходит к столу, где писал, опускается на стул, продолжая перечитывать.) Вот так на! «Целую. Твоя Галя». Вот так вот! (Восторженно вздымает кулак, но тут же опускает руку.) Галя, зачем?!.. Ладно, отвечу. Хм, почему не пришёл... А почему бы я вдруг пришёл? Я просто убегал полтора года!.. Ты тоже «бежала». Твоё право. Каждый бежит от своего. (Пишет, проговаривая.) «Милая Галя! Ты, наверно, можешь представить моё состояние, когда ты – Ты! – позвала, и я уже весь летел на крыльях, и тут меня...» (Отрывается от письма, ищет слова.) Так, что меня? Куда меня? А, дежурным... «Ставят дежурным по пункту управления, в офицерский наряд. Наше сладостное прощальное рандеву не состоялось! Ты стала ещё ближе, до боли! Прощай!» Всё, хватит ей этого. Как правильно сказал Печорин: «Женщины любят только тех, которых не знают». Гулять нехорошо! Дневальный! Отдай патрульному, он знает.

 

(Слева: в доме Галя, Света входит с запиской.)

 

Света. Ну конечно! Дежурным по части назначили, а это серьёзно, не убежишь! (Подаёт записку.)

 

Галя. Может, оно и лучше, что так вышло? Но с Лёней я теперь уж... как буду жить? Я уж всё равно изменила ему!

 

Света. Ой, Галька! Что мне с тобой делать? Мне сейчас уже совсем некогда. Завтра на утреннем, в десять, мы улетаем; может, пересесть потом сможем и в один день прилетим к вечеру в город... на большую землю! А там дальше тоже на самолёте. Приди завтра проводить. А сейчас... Я вот тебе наш тамошний, новый адрес принесла, не потеряй. В случае чего у моих спросишь. Хоть бы у тебя всё как-нибудь получилось хорошо! Решай уж теперь сама. И запомни: в случае чего – ко мне! (Уходит.)

 

(Справа: в канцелярию входит Борецкий, Платон уступает место.)

 

Борецкий. Написал? (Берёт характеристику.) А то, что ты философ, указал?

 

Платон. А... это же к деловым и моральным качествам не относится: зачем указывать?..

 

Борецкий. Быть философом или, наоборот, не быть – это самое моральное качество. Или антиморальное. Давно хотел спросить: ты прочитал Достоевского?

 

Платон. Да, Эдуард Андреевич, девчонки через почтальонку послали; прочитал. Порфирий сыграл на том, что всякая мысль стремится осуществиться: то, что написано тобой – сделаешь. Я бы добавил: и то, что прочитано... Я вот заметил, что мной иногда командует Печорин. Моя любимая книга...

 

Борецкий. Печорин – офицер. Он обязан командовать. А ты – сержант. Думаю, философом ты стать сможешь и ещё кем-то, а вот офицером уже никогда: сержант навсегда остаётся сержантом. Таков закон. Ты служил почти неплохо. И есть вторая сторона дела: хороший сержант стократ лучше плохого офицера. А Порфирий – он сыграл против Раскольникова на совести. Философия – это совесть... Давай! (Взял характеристику, быстро и даже небрежно, не глядя, подписывает, подаёт Платону.)

 

Платон. Товарищ капитан! Вы же не прочитали! А вдруг там... (Не берёт.)

 

Борецкий. А что там? Ты что, неправду написал? Я думаю, ты написал о себе самую что ни на есть свою правду, зачем же мне ещё и читать? А если присочинил – тоже твоя правда... Значит, прочитанное стремится осуществиться? Зачем же тогда мне читать твою характеристику? Вот Раскольнков заранее сочинил своё признание, а потом пошёл на дело? Ты сочинил своё. (Борецкий помахал листком перед Платоном.) Забирай!..

 

Платон заметно ошарашен и даже чуть унижен. Уходит.

Слева. В доме Гали на кровати большая красная сумка, Галя ходит, собирает своё и складывает в сумку, рассуждает вслух.

 

Галя. Тридцатого июня муж придёт из тайги. Сундучиха сказала, что Платон был на почте, отправил аккордеон домой; они поболтали. Их отправят в три дня: двадцать восьмого, двадцать девятого и тридцатого тремя группами, не вместе, чтоб не напились и не устроили в пути погром... Смешно! Платон – и погром... Платон не знает, когда полетит. Улечу к бабушке в райцентр; как раз там пересадку делать. Дождусь там Платона. В какой бы день его ни отпустили – тридцатого днём или раньше он тоже будет в райцентре... Надо послать записку, чтобы завтра пришёл к самолёту, и мы точно договоримся. А может, он тоже завтра полетит? Сбегаю к Сундучихе, чтоб вечером же отнесла... (Быстро садится за записку.)

 

 

Действие двенадцатое

 

Слева. Ан-2 на поселковом аэродроме, дверка открыта, Галя, народ, напольные весы.

Справа. Ленкомната. Платон собирает дембельский чемодан, смотрит на часы, в руках записка, рядом Мураш.

Действие слева и справа попеременно.

 

Платон. Мураш, сбегай к самолёту, со стороны глянь на беглянку и на посадку, а я локатор включу. На меня просто водопад рухнул! Позавчера ночь на крыльце – сегодня проводы... Я пообещал, и она ждёт без ума! Увидит работу локатора и поймёт, почему я не пришёл. А потом... Представь: на экране цель уходит – и какая цель! И веду её я, жалкий лгун... (Мураш в развалку уходит, Платон перечитывает записку, делая вопросительные мины, и читает вслух.) «Платон! Я ушла от мужа, и мне приходится бежать. Я целый год думала и вот решилась. Завтра я улетаю в десять утра, приди проводить, и мы поговорим. Если бы ты знал, как сейчас мне не хватает тебя! Как я хочу тебя увидеть! А главное, я хочу, чтобы ты сказал мне что-нибудь именно сейчас, когда я стала свободна! А когда ты улетаешь? Вот бабушкин адрес... Платон, я люблю тебя!» (Платон прикалывает её записку в папку-скоросшиватель, кладёт на дно чемодана, поднимает указательный палец.) Любишь! Могло ли быть иначе? И я рад за тебя, желаю путешествовать без трудностей, желаю тебе устроить свою жизнь... Я говорю это именно сейчас, когда ты стала свободной. Но ты не должна это слышать. Всё, бегу к локатору.

 

У Ан-2 грузчик укладывает с весов в самолёт багаж пассажиров. Галя тревожно оглядывается, ждёт, пассажиры уже построились в маленькую очередь перед дверью. Галя смотрит вдаль: там вращается локатор.

 

Галя. Ах! Включили его. Не снимают с дежурства до конца, так и в записке. Я бегу, и никто меня не провожает. (Закрывает глаза рукой.) Никто не знает, что улетаю навсегда. Знает только он, мой самый лучший и любимый!.. (Становится в хвост цепочки, садятся в самолёт, сели, штурман поднял внутрь лесенку, закрыл на себя дверь.)

 

В Ленкомнату возвращается Платон, открывает свой чемодан.

 

Платон. Прощай, локатор! Проводили все цели, всех путешественников. Путешествовать... Это же слова Печорина! Девчонкам в общежитии я с жаром декламировал их. (Достаёт из чемодана потёртую тетрадь.) Вот эта тирада: «Я ей благодарен за несколько минут... я тоже достоин сожаления. Может быть, больше, нежели она: душа испорчена светом, воображение беспокойное... мне всё мало... привыкаю и к печали, и к наслаждению... остаётся только путешествовать...» Только путешествовать! Какая мешанина в жизни: «Герой нашего времени» в нашей деревенской библиотечке красовался на полке с ярлыком «Для школы», а «Гавриилиада» Пушкина – в особом уголку «В помощь сельскому атеисту». Я не вернул оба пособия. М-да, убежать и путешествовать. И мне, и ей.

 

 

Действие тринадцатое

 

Слева. В доме бабушки. Всё как у Гали.

Справа. Казарма, койки.

Действие одновременно слева и справа.

 

Платон (распечатывает конверт). Письмо? Без штемпеля. Это с приземлившегося самолёта, с нарочным. (Читает.) «Ты не смог прийти. Я видела: станция работала...» Господи! Что же всё так размыто, как из реки выудили! (Читает дальше.) «Отдай девушке ответ, она тем же самолётом вышлет его мне: я жду на аэродроме. Я у бабушки. Говорят, кто-то уже пришёл из тайги. Если Лёня придет и хватится меня – тут же рванёт сюда, но мой самолёт улетит раньше, чем прилетит он. Я очень рискую: уже двадцать девятого могла улететь, но подожду тебя. Я не могу без тебя! (Платон не может дочитать такое письмо у тумбочки дневального, прошёл в канцелярию.) Может, всё-таки тебя отправят двадцать девятого, мы ночуем у бабушки, а утром улетим. Я не понимаю, зачем пишу такое: но я больше не мыслю свою жизнь без тебя! Платон, как мне тяжело, как мне одиноко! Я даже писать больше не могу: слёзы кругом, по рукам, на карандаш. Но переписывать мне некогда. Если ты не успеешь – вот Светин новый адрес: я улечу, уеду пока туда. До встречи, мой любимый! Всё. Не могу...» (Он дочитал, вглядывается в частые, расплывшиеся синеватые капли-пятна на этом тетрадном листке.) Ничего себе! Слёзы! Это ведь слёзы! Как их много! Весь листок... Неужели ей так горько и тяжело? Что же я наделал, Галя?! Как попросить у тебя прощения и можно ли успокоить?.. Как сказать тебе, что это всё – совсем не то? Неужели ты сейчас невыносимо страдаешь там, ты, такая независимая, госпожа положения, полная сил... Что же я наделал?! (Платон обхватил голову руками, потом зарылся лицом в ладони, тяжело вздыхает, кладёт записку в нагрудный кармин гимнастёрки, быстро пишет ответ, выходит и отдаёт дневальному.) Я постою вместо тебя. Быстро отнеси к самолёту, там девчонка ждёт!

 

Слева. Галя возвращается с запиской, на глазах слёзы.

 

Бабушка. Ну, что он ответил? Порадуй-ка меня. Уж я вас благословлю!..

 

Галя (тяжело опускается на стул, отрешённо перечитывает вслух записку). «Галя! (это меня) Я потрясён твоим письмом и прижимаю тебя к своей груди. Вот ты и убила меня! Наконец-то! Я сейчас думаю только о тебе. Если ты полюбишь кого-нибудь, в твоей любви будет и грусть о наших встречах. Меня отпускают только первого июля». Бабушка, я не увижу его! Ты понимаешь, я уже не увижу его! А?!.. Неужели я не увижу его никогда?!..

 

Бабушка обнимает за плечи, успокаивает.

 

Бабушка. Адрес ты оставила ему... Мир большой, ты молодая совсем... Не плачь! Решилась – будь сильной.

 

 

Действие четырнадцатое

 

Слева. У Ан-2 на районном аэродроме толпятся пассажиры, Галя с большой красной сумкой.

Справа. Сарай на краю аэродрома, за ним прячутся Платон и Мураш.

Действие попеременно слева и справа.

 

Мураш. Ночевать на лавке, без шинелек – это не по-дембельски.

 

Платон. Галька ревела всю ночь, ждала меня... нас! Как говаривал Максим Максимыч, она «зарыдала и бросилась к нему на шею». (Стучит себя в грудь.) Тук-тук! Кто там?.. А мы на скамеечках, мы за сараем...

 

Мураш. Братан, кукурузник подрулил; у нас на него билеты.

 

Платон. Мы на нём не полетим. Да не высовывайся ты! Смотри: там Галя, справа, с красной сумкой...

 

Мураш. Ну и что? Побалакаешь заодно.

 

Платон. Ага, подойду: «Княжна, вы знаете, что я над вами смеялся?..». Мы улетим следом, на любом другом самолёте, зигзагом, с пересадкой, я за всё плачу... Ты знаешь, что она бежит от мужа? Вот так!.. А от мужа можно бегать?

 

Мураш. Ты ведь с ней крутил что-то. Можно ли бегать! Ты же полтора года только и делал, что бежал: твои слова, братан!..

 

Платон. Да, бежал... А сейчас от себя драпаю!

 

Чуть в стороне от них появляется Леонид, запыхавшийся, в болотных сапогах, с рюкзаком, парней за поворотом загороди ему не видно.

 

Леонид (вглядывается через забор). Вон она! Так... Лодка спрятана, мотор, может, «не уплывёт». Сбежать-таки решила! Посмотрим, как ты полетишь с подбитым крылом... Я тебя не просто верну, а верну навсегда!.. Так, садиться сейчас начнут. Отдышаться побыстрее, не промазать...

 

Платон (заметил Лёню, кладёт руку на плечо Мурашу). Тсс! А вон и муж её! Из рюкзака что-то выцарапывает...

 

У самолёта: уже переложен груз с весов на пол салона, командир следит за посадкой пассажиров, штурман готовит к запуску мотор. Галя тревожно, с тоской и ожиданием смотрит в сторону, откуда обычно идут на посадку.

 

Командир. Где ещё эти чёртовы два пассажира?!

 

Пассажирка. Да это два солдата – передо мной билеты оформляли... Поди, запировали.

 

Платон заметил, что Леонид достаёт из рюкзака сложенную винтовку. Платон локтем толкает Мураша.

 

Мураш (поднял удивлённые глаза, шепчет). Он что, убить её хочет?!

 

Платон. Какая сцена!

 

Мураш. «Сцена»!.. Ты не спятил? Он сейчас соберёт винтарь и пальнёт! Охотники не промахиваются!

 

Леонид быстро вертит оружие в руках: хорошо ли собрано, заряжает.

 

Платон. Дать ей убежать? (У Платона глаза широко раскрыты, он нервно сжимает кулаки. Мураш хватает его за грудки, Платон громко шепчет.) Сейчас прицеливаться будет. Всё, Мураш, твой час! Ты валил на лопатки всю роту и меня! Прыгай и скручивай его! Пусть она... убежит.

 

Леонид прислонился щекой к прикладу. В это время Мураш прыжком кошки сбивает его с ног; ствол винтовки прочечивает воздух, раздаётся хлопок выстрела. Мураш вывернул винтарь из рук охотника, отбросил к Платону, Леониду заломил руки.

 

Пассажир. Давай, командир, полетели! Уж десять минут лишних стоим, а у меня там пересадка!..

 

Командир и Галя услышали выстрел, озабоченно смотрят вокруг. Галя продолжает искать глазами Платона, лётчик хлопает её по плечу; она поднимается по ступеньке в самолёт, следом лётчик.

 

Леонид (лежит лицом вниз, Мураш брючным ремнём связывает ему руки). Сбежала! Гады!.. Я ведь хотел в ногу... Я бы не успел к самолёту... Там бы всё равно меня оттолкнули... Гады!.. Вы украли её у меня!

 

Мураш. Скажи спасибо! Ранил или убил – все равно бы тюрьма, а из тюрьмы никого не ждут... почти. Сейчас в военкомат отведём, куда ещё-то? Пусть милиции сдают...

 

Платон. Знать не знаем мы твою жену, но, похоже, пока холостым будешь... Жена – дело наживное... Ну, стрельнул невзначай! Мураш, давай отпустим его, только патроны заберём. Жалко мужика, да он уж и успокоился. Успокоился?! Как звать-то тебя?

 

Леонид. Лёнька-охотник, Леонид. Мне говорили, что она всё равно сбежит; вот и сбежала. А пойдёмте выпьем!

 

Платон. Э, нет... Нам надо срочно в полк, трезвыми.

 

Они развязали охотника. Тот сложил винтовку, убрал в рюкзак, посмотрел туда, где стоял самолёт, махнул устало рукой своим поимщикам и пошёл вперёд, по аэродрому. Платон смотрит вслед и замечает на взлётной полосе грузовой Ли-2.

 

Платон. Мураш! Лётчики к Ли-2 направились, должны взять нас. Бежим!

 

 

Действие пятнадцатое

 

Слева. Платон и Мураш на горке песка в пустом кузове грузового Ли-2.

Справа. Аэродром в аэропорту Толмачёво в Новосибирске. Галя идёт за пассажирами от самолёта к аэропорту, взгляд мечется по незнакомым картинам.

Действие одновременно слева и справа.

 

Мураш (щупает песок). Обратно везут... А мы только на полчаса отстанем от рейсового. А то бы до утра...

 

Платон. У Ли скорость выше. Но разрыв останется пятнадцать минут. Всё сложилось.

 

Слышится гул моторов, самолёт взлетает, Платон говорит громче, почти в ухо Мурашу.

 

Я подлец?.. Изменник! «Безнравственный человек», – как говорил Лермонтов. Молчи, Мураш, молчи, но я спас её от смерти! Лёнька-охотник когда-нибудь убил бы её.

 

Мураш. Для них не новость: как тот мужик, которого зимой на нашу губу приволокли. Баба закрылась, а он в дверь из дробовика...

 

Платон. Мне она характер сразу показала, и я отошёл... на запасные позиции. Смотрю в её чёрные бездонные глаза, тону, захлёбываюсь, а внутри откуда ни возьмись Печорин: «Не люблю женщин с характерами. Их ли это дело?». И я зарёкся ждать чего-то от неё. По сути, я её не обманывал – это она меня обманула своим характером, вольно или невольно... И в конце концов позвала. Мой сменщик, Абрамов из Челябинска, тоже стоял бы у проигрывателя, или кто-то другой, а ледяной характер уже подтаял, и другого она позвала бы раньше, быстрее... Всё уже известно в жизни от корки до корки (декламирует, стоя на коленях на горке песка): «Их обожатели сменяются новыми, и в этом секрет их неутомимой любезности». Потом Лёнька узнал бы про её любезность и застрелил бы... Получается, я тоже герой. Или как, Мураш?

 

Мураш. Не-е, я лучше помолчу. Мне скоро жениться, а ты научишь чему-нибудь... Штурман увидел у меня бутылку портвейна и пошутил, мол, не выйдите на лету. Дверка на обыкновенном крючке, как в предбаннике...

 

Платон. Это как раз кстати: мне нужно письма порвать и рассыпать. Но сначала накатим.

 

Мураш. Ни стакана, ни закусить...

 

Платон: Из горла́! Лишь бы с воздушной ямой не совпало... Мутит меня, Мураш: жалко Гальку, перед глазами в слезах стоит, куда ни гляну... Надо же мне быть такой скотиной: и себя ведь жалко! Хорошо, что ты не читал про Печорина. А я, дурень, читал, читал и почти выучил наизусть, как Присягу. Кабы знать с младых ногтей, что всякое чтение – к разным несчастьям и к своему собственному. Печорин так и сказал (декламирует, театрально жестикулируя): «Если я причиною несчастий других, то и сам несчастлив...». Давай, я первый. (Берёт бутылку, отпивает, отдаёт Мурашу, потом курят и снова пьют.)

 

Мураш. Ты вот полтора года – с Печорина начал и Печориным заканчиваешь. Тут, братан, не смешно, а с крышей что-то у тебя и у этого Лермонтова. Я вот прослужил сам собой, без помощников. Правда, вполглаза прочитал наконец-то хоть одну книжку: про героев времени Печорина и Букова. Уж точно, не забыть. А вот про преступление – уволь...

 

Платон. В той книжке закавыка интересная обнаружилась: все читают про студента Раскольникова, а Борецкий – про следователя Порфирия Петровича, философом его видит. А я вообще начал читать – и не приковало, дальше полистал просто. Здесь дочитывал. У Достоевского тоже всё происходит по написанному. Получается, каждый человек свои книжки читает и по ним живёт, у каждого свой герой. А ты вот, говоришь, вообще ничего не читал – ты себя с кого-то живого скопировал, с рукописи как бы, не с книжки, и даже не заметил этого, и ты – молодец! Ты молчаливый групповой портрет... А я и этот Печорин – нам дай поколупаться в другом человеке, хотя другой не просил... Лермонтов сразу заразил меня: мол, есть люди, у которых на роду написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи. Мог ли я такую судьбу не принять на свой счёт? – Да с радостью и предчувствием.... «Необыкновенные вещи» – вот здесь, в дембельском чемодане, приколоты в скоросшивателе: это её письма. А на одном море слёз! Смотреть невозможно... (Платон театрально «снял» пальцами слёзы и «стряхнул» на пол.)

 

Мураш. Теперь чё реветь? Девка жива, мы на дембель...

 

Платон. Я хотел сжечь эти письма там, когда охотник ушёл, и не смог, не смог сжечь её слова, её мысли, рассуждения. Потому что должен рассыпать над тайгой, из которой убежала она и бегу я – ото всего: от неё, от себя, от комсомольской работы, от... нет, от Печорина я не могу бежать, потому что ещё не догнал его – и не мог догнать. Он офицер, а я сержант... Если бы догнал – девчонка осталась бы в посёлке. Слёзы её должны пролиться, а не сгореть... Прижимай мои ноги к полу, чтоб я не опрокинулся. (В правой горсти Платона порванные письма Гали, левой потянулся к крючку двери, потом остановился, громко командует себе.) Характеристику! Мою характеристику! (Распахнул демдельский чемодан, зло рванул из скоросшивателя характеристику, порвал несколько раз и добавил в пучок.) Вот теперь я готов. (Открывает дверь салона внутрь, ложится на пол, высунувшись почти по пояс наружу. Мураш коленями встаёт на ноги Платону. Платон резко бросает горсть бумажек вниз, под фюзеляж самолёта.)

 

Мураш. Всё?

 

Платон (кричит). Нет! Если хочешь – отпусти, и я улечу вслед за этими обрывками. А спросят – скажешь, что вышел ещё до взлёта. Мураш! Тебе решать!.. (дальше кричит вниз, тайге, протянув руки, слова секунданта – Грушницкому на их дуэли с Печориным): «Всё вздор на свете!. Натура – дура, судьба – индейка, а жизнь – копейка...»

 

Мураш резким движением втаскивает Платона на горку песка и закрывает дверь на дребезжащий крючок.

 

Мураш: Тебе, может, уж всё равно, а я домой хочу попасть.

 

Платон. Да нет, не всё равно. Хотел проверить одну формулу Лермонтова, запомнилась. И тебе, может, пригодится когда-нибудь. Слушай: «Если бы больше рассуждали, убедились бы, что жизнь не стоит того, чтоб об ней так много заботиться». Если бы ты, Мураш, больше рассуждал, ты бы меня с чистой совестью и лёгким сердцем выбросил... Так, похоже, снижаемся...

 

 

Действие шестнадцатое

 

Слева. В тамбуре аэропорта Платон и Мураш. Через дверь наблюдают за залом, вдоль которого длинный балкон с кассами.

Справа. Галя купила авиабилет, бредёт мимо касс, оглядывается, озирает зал: она всё ещё боится погони, ищет глазами в редкой толпе Платона.

 

Мураш. Ну да, вон она, наверху.

 

Платон (как бы рассуждая сам с собой). Мураш, ты, конечно, не читал предисловие Лермонтова. Он там сказал и про нас, и про неё (декламирует): «Нужны горькие лекарства, едкие истины». Этот бег для меня и для неё стал послесловием. Понимаешь? Но Лермонтов уточнил так: «Предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь». Понимаешь? Первая и последняя... Поэтому всё есть только предисловие: для меня, для неё, да и для тебя, счастливый мой друг. Я спас её от гибели. Через её горькие слёзы. Но разве появившийся на свет человек не ревёт ревмя?.. Уходим: мы отправимся на поезде.

 

Платон и Мураш покидают тамбур влево. Галя со своей большой красной сумкой уходит мимо касс вправо, в лестничный пролёт.

 

 

Занавес

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в октябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: