Соло на ундервуде

* * *

Мысли остаются в голове
зимовать и – не летят на юг.
За окошком – иней на траве.
Пугало повешено на крюк

в сараюшке, где колол дрова.
(Без берёзы можно околеть.)
Засучу сегодня рукава –
заиграет чайникова медь.

Заварю малиновую горсть.
(То-то щедрым выдался июль!)
Постучится запоздалый гость –
без боязни отодвину тюль.

– Митрич?..
– Митрич!..
– Воротился?..
– Дык..
Не сидится в городе?..
– Ага.
– Хоть дровишек у меня впритык,
подсоблю.
– Ну, прощевай пока!..

На плече – две лыжины, капкан…
Ты, косой, прости нас, дураков, –
не пошьём мы из тебя кафтан!
(Так хотя б спасёшься от волков.)

Бросит Митрич лыжи под кровать
и нацедит в лампу керосин.
…Господи, а нас – кому спасать,
коли Ты – на двести вёрст один?..

* * *

Тебе Адыгея привычней Колхиды моей,
где я поселил тебя, девочка, в памяти нашей.
Живи. Ибо в памяти можно запачкаться сажей.
У нашего дома ни окон там нет, ни дверей.

А я поселился там заново возле ручья,
куда опускала ты, юная нимфа, ладони.
Живу. «Как ручей называется?» – спросят. «Риони».
«А чья это сакля сгоревшая?» – спросят. «Ничья».

* * *

Сон о Тебе – проснётся. Встанет – почистит зубы.
Встанет – пиджак наденет. Вспомнит – пиджак не нужен.
Жизнь – это то, что было. Будет?.. Об этом глупо
думать. Не думать – тоже глупо. Коньяк на ужин

вспомнит Тебя нагую (сон), без туники то есть.
«Это Египет, что ли?..» – спросишь пустую рюмку.
Это – Москва. Роман твой, переходящий в повесть.
Бросишь (во сне) на полку, бросишь пустую сумку.

Да и не поезд это. Это вагон всего лишь.
Что из Майкопа вышел, чтобы тебя дождаться.
Ты почему не едешь?.. Людям глаза мозолишь –
тем, что приснились тоже. Нани поёт Брегвадзе.

Ты?.. Ты молчишь, поскольку жизнь – это то, что было.
Повесть?.. Да нет – новелла. Горькая без хинина.
Тридцать четыре года (писем сожги чернила)
прожили друг без друга. (Как-то ведь.) Стеарина

более нет. Добавить?.. Нечего, дорогая.
Сумка на верхней полке тоже пуста, Саида.
(Проговорился.) Скрежет. Это вагон толкаю.
В сторону г. Майкопа. Ржавый. Видавший виды.

Соло на ундервуде

            Памяти Сергея Довлатова

Рифмуется тушёнка с водкой,
когда селёдка – в магазине.
А до него – три километра,
поскольку – пять часов утра.
И пахнет зоною помойка,
где голубь моется в бензине.
В машинке пишущей находят
шизотимию доктора.

Лечите письменность, однако
куда вы сунете клистиры?..
Не обладает «этим самым»
его машинка «Ленинград».
Она сама себя изъела
селитрой питерской сатиры.
А ведь сатира (если выпить),
как и селитра, – это яд.

На фото – дембель под Ухтою,
где сторожить не надо шконок.
Он в Питер в кителе вернётся
и даже Бродского найдёт.
И борода ему расскажет,
как умирает в нём ребенок,
как в США его хоронят,
как жмёт в подмышках шевиот.

Хорватский наив

Конь озирается на плуг, а плуг – на мужика.
Напрасно. В голове его торчит картины гвоздь.
«Повешу, – думает, – козу. На фоне василька.
Она ведь добрая – коза. Она не любит злость».

Ржавеет плуг. Ведут коня цыгане со двора.
А он козу дорисовал и даже василёк.
«Теперь корову рисовать, наверное, пора», –
мужик ухвату говорит. (На лавочку прилёг.)

Мечтает: «Вот они – рога. А вот – и вымя. Ух!..
Подойник надо не забыть дорисовать в углу».
А из подушки в мужика куриный лезет пух.
(Бабёнка не придёт к нему, не принесёт иглу.)

«Художник!..» – прыскает за ним на улице смешок.
«И точно – чокнутый!..» – лузга от семечек гундит.
А он вчера нарисовал им семечек мешок –
берите, дескать!.. «У меня замок всегда открыт».

«Продам козу – куплю баян. Себя изображу.
С невестой десяти пудов. С подушкой изо льна».
Цыгане жёрнов унесли, что сторожил межу.
Коза бодает мужика: «Зачем тебе жена?!.»

* * *

Под шапочкой инструктора по лыжам
профессор Павлов не найдёт, откуда
росли романы Соколова Эс,
Норвегов где, по прозвищу Географ,
точнее по профессии, куда
мы ездили учиться на баяне,
естественно – при маме и вдвоём.
Ах, Вета-Вета, про тебя забыли
под шапочкой в Торонто или где?..
А бабочка четыреста вторая
за этот год – она перелетит
из точки А до запятой (поставим
её в тетради Соколова Эс)?..
«Хороший мальчик», – гладит баяниста
профессор Павлов. (Видимо нащупал
перчатками из ка́учука.) О,
поставили где надо ударенье!..
«Ах, Вета-Вета!..» – причитаем мы,
два жениха в одной пиджачной паре.
Баян. Велосипед. «Полёт шмеля»,
который мы осилим непременно.
Вот только под перчаткою поспим
мы на подушке из-под хлороформа.

Питер Брейгель. «Битва Поста и Масленицы»

Не подавится краюхой
тот, кто окорок жуёт,
кто с утра уже под мухой,
кто бормочет – обормот –

то ли басню, то ли песню,
то ли надпись на стене…
Хорошо ему – хоть тресни
мосолыгой по спине!

А напротив тот, кто ложку
откусить готов уже,
кто не смотрит на бабёшку,
машет веником в душе,

выметая сор и копоть,
кто постится – дуралей…
Хорошо ему должно быть
там, на небе, – веселей!

Пост и Масленица всюду
бьются, головы разя
обезумевшему люду
из-за тушки карася.

Пиво плещется в затычку,
норовит из бочки дно
выбить. Жареные птички
к пиву поданы давно.

К пиву поданы лепёшки
и свиные потроха.
Отхлебни ещё немножко –
будет к пиву и уха!

И безногим по колено
будет море – пляшут вон.
И последнее полено
полетит тебе вдогон.

Зря трещат трещотки рая,
тыча милостыней здесь,
где плетутся, умирая,
толпы пить и толпы есть.

Не накормишь пуза эти,
а тем более – глаза.
Пляшут ряженые дети,
и следят детишки за

тем, что булькает в баклагах
и шипит на вертелах.
Скоро с дяденьками в драках
пересилят детки страх.

Скоро тётки будут жаться,
видя детские клыки.
А пока давайте, братцы,
в землю топать башмаки!..

Сон о рыбе (жареной)

Рыбаки – это рыбу которые ждут.
Я же просто сижу с рыбаками на пару.
48 часов 49 минут –
это время на ратуше. Время хибару

залатать хворостинами (видит Господь –
ни единой доски не украл старикашка).
Время рыбу пожарить (бы). (Мысленно хоть.)
И отпить из баклаги (была бы баклажка).

«На картине П. Брейгеля кто ты такой,
чтобы этак мечтать?..» – задают мне вопросы.
«Я – седой человек», – отвечаю, клюкой
отгоняя ворон, озирая тверёзо

за горой Амстердам (это город, когда
едешь слева направо). (А может, Антверпен.)
«Это прожитой жизни твоей суета
запылила мой глобус», – роняет Коперник.

Я киваю у проруби (ибо – зима).
Мне – 400 лет. (А во сне – 18.)
«Чем ты жил и ЗАЧЕМ?..» (Отголосок ума.)
«Перестань…» (Рыбаки.) «… хлеборезкою клацать».

Белый бант

«Увези меня отсюда!..» – почему-то ты сказала.
Почему-то я подумал: «А куда я увезу?..»
Я стоял, почти что дембель, возле жёлтого вокзала
и затаптывал окурок, и донашивал кирзу.

Это было где-то возле Таганрога, очевидно.
(Не Азовское ли море там лежало за спиной?..)
Две судьбы стояли рядом. И амур смотрел ехидно,
понимая, что не станут две судьбы судьбой одной.

Так зачем тогда летал он над заштатным гарнизоном,
девам головы мороча и другие части тел?..
Я не знаю. Просто воздух пах, наверное, озоном.
Просто сказки от озона дембель, видимо, хотел.

Не лампасов генеральских, не полковничьей папахи,
а, конечно, поцелуя и, конечно, при луне.
Мы отбросили с тобою человеческие страхи
и на маминой заснули, получилось, простыне.

Не будите, мама, только точно прапорщик какой-то!
Не ругайтесь тем же матом, что и старший лейтенант!..
Мы застелем покрывалом потревоженную койку.
И фуражку мы наденем. И завяжем белый бант.

«Увези меня отсюда!..» – почему-то ты сказала.
Почему-то я подумал: «А куда я увезу?..»
…Сколько раз я просыпался возле жёлтого вокзала,
белым бантом утирая деве первую слезу!..

Печник из Библа

И карандаш отложим. И на земельку сядем.
«Хватит свою рейсшину в небо совать, Алёша», –
скажет в треухе дядя простоволосым дядям,
тем, что в траву упали и отдыхают лёжа.

Он ковырял стамеской дырки в ливанском кедре
для выкрутасов разных в архитектуре этой.
«В архитектуре этой я ничего не петрю», –
дядя признался как-то, кушая чай с конфетой.

Но за свою стамеску брался опять и снова,
как за свою рейсшину в каске прораб Алёша.
Глянешь на ватман глазом – башня почти готова.
А на леса залезешь – мокрые враз калоши.

«Может, мы зря цемента здесь навозили гору?..» –
дядин треух подумал года назад четыре.
«Сыпь… – говорили дяде прочие зимогоры. –
Даст и тебе лежанку Нимрод в своей квартире».

Но усомниться может даже бывалый пентюх.
«Вот и сижу…», – в треухе дядя сидит на травке.
Стар он – по небу лазать, перекрывая вентиль
и на Иштар шлифуя медные бородавки.

«Спи, старичок», – Алёша выдаст ему чекушку.
И старичку приснятся двери родного Библа,
где он ручонкой детской так обнимал подушку,
что мегафона глотка, с башни зовя, осипла.

На мотив Сулеймана Кадыбердеева

Настольной лампы маловато –
почти метровая картина
(точней – рисунок) воскрешает
когда-то город Кострому.
И самолёт висит на небе.
И тащит яблоки корзина.
И я живу-там-проживаю,
листаю с бабушкой «Муму».

А домики – по сантиметру,
а люди – надо с микроскопом
смотреть, откуда эти булки
они несут и молоко.
Кадыбердеев чёрной тушью
нас не рисует сразу скопом –
он в самолётике, наверно,
а самолётик – высоко.

И даже кошка (как комарик)
уместна на такой картине.
Ведь кошки жили на планете
до нас за десять тысяч лет.
А мама где?.. А мама, фельдшер,
к детишкам, что на карантине,
шагает – выписать рецепты
от кашля и от прочих бед.

Как высоко Кадыбердеев
висит на белом парашюте!..
А самолёт?.. Он улетает
на кукурузные поля.
И дядя Петя покупает
духи и пудру тёте Люде.
(Недаром карты ей сулили
трефового-де короля.)

* * *

Полметра снега. Пугало к ноге
обломок лыжи привязать готово –
кататься с горок под э-ге-ге-ге
Петра Фоменко и Фомы Петрова.

А мы – отстанем?.. Да ни боже мой!
Пруд подо льдом лопатою расчищен.
Конёк наточен прошлою зимой,
когда гостил в селении Поприщин.

(Забавный малый. Письма посылал
какому-то отсюда Фердинанду.)
Дрова привёз Арине самосвал –
свалил дрова под самую веранду.

«Расколем, – хорохорится Мирон, –
Аринушка!.. И даже без бутылки».
«А ведь и впрямь – зачем считать ворон?..» –
кивает Фрол, не почесав в затылке.

Народ бедовый нынче подобрел.
Ведь Рождество – уже не за горою.
Колядовать готовится пострел –
мешок латает и порты с дырою.

* * *

Я написал: мол, странные стихи
стучат в окно рябиновою веткой.
(Банальщиною я не обделён.)
А тут и впрямь черёмуха стучится:
«Пусти в стихи, коль русский ты поэт!
И не смотри на спиртовой термометр,
где минус двадцать. Отогрей меня!..»
Всю ночь мы с ней Есенина читали.
От чая к русской водке перешли.
Кто обнимал кого – уже не важно.
…Ушла. Вон – босоножка на снегу.
О, русские поэты, не пишите
про дерево, что вам стучит в окно!

 

 

[👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в марте 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: