На самокате мимо Лувра

«От человека – тень лишь. Волос, увитый лавром...»

                                   Памяти Иосифа Бродского

От человека – тень лишь. Волос, увитый лавром.
По пейзажу можно выйти к реке. Оттуда –
вечность не за горами. Жизнь остаётся скарбом
на берегу. У сердца кончилась амплитуда.

Странно: причина смерти в том, что другие живы
и кислорода детям надо оставить, внукам...
Он повторял: конечна видимость перспективы.
На пейзаже точка эта висит над лугом.

Там протыкает небо небытия иголка
и увлекает нити взглядов земных и судеб.
Чистой воды эклога, где и бродить-то долго –
грех. Мы уснём с надеждой: на небесах – разбудят.

Он не проснулся – кожей, профилем на кровати,
к пепельнице рукою, на потолок улыбкой...
В смокингах ли хоронят за океаном, кстати?..
Глупый вопрос, конечно. Реквием пахнет скрипкой.

Тихо скрипит иголка, там – по-над лугом. Точка.
Времени и пространству. Координатам света.
В ворох газет упала от некролога строчка.
Сквозь пейзажа нити нитка судьбы продета.

* * *

Питер Брейгель висит на стене.
Лёд в шестнадцатом веке прозрачен.
За окном машет варежкой мне
алконавт дядя Паша Темпачин.

Мимо льда прудяного везут
сено на нидерландской телеге.
Дядя Паша бывает разут,
всё от альфы пропив до омеги.

Но сегодня он – кум королю.
Кабана закоптили в трактире.
Машет варежкой. Вдета в петлю
лисья тушка. Пудовая гиря

дядю Пашу уже не гнетёт –
«вота пензия… тута, в кармане…»
Зря спешит. В магазине учёт.
На коньках тут и там – поселяне.

От заснеженных скал холодок
вдоль спины. Дядей Пашею пропит
на Россию взирающий Бог.
А замёрзшие ноги торопят.

Скинуть обувь и эля глотнуть.
Смазать пику, чтоб не заржавела.
Дядей Пашею избранный путь
вдаль уводит тщедушное тело.

Ну и что… Мне бы эля глоток…
Да чумы чтобы не было боле.
А над дядею Пашею – Бог.
Во своей поднебесной юдоли.

* * *

Воздуха мало и хлеба немного
в комнате той.
Малые дети просят у Бога
булки простой.

Ангел с авоськой придёт, горемыки.
Спите пока.
Будет там хлебушек в виде ковриги
и кренделька.

Будут и масло, и даже колбаска
(верится мне).
Это, наверное, всё же не сказка –
ангел в окне.

Из гастронома шагает в пальтишке,
крылья сложив.
Дверь приоткроется. Плюшевый мишка
(всё ещё жив)

примет авоську и лапкой помашет
ангелу вслед.
Снег ничего никому не расскажет
(ротика нет).

* * *

Мы ждали готов. Готы – не пришли.
Аларих заблудился в винограде
у Апеннин и распустил орду
до нового на город Рим похода.
Жизнь продолжалась. Кесарь получал
доносы из претории исправно.
Сенаторы мололи чепуху.
Легионеры посещали термы,
но прежде – лупанарии. Росла
преступность, правда... Но центурионы
нам говорили: это Спартака
фанаты, мол, и прочие плебеи...
Не объясняли только одного:
фонтаны пахнут почему мочою?
И почему гетеры говорят
на готской фене, требуя сестерций?
...А в остальном – жизнь продолжалась, но –
уже без нас, без римлян, ибо дети,
сгоняя нас дрекольем в Колизей,
орали хором: «Римские ублюдки!» –
и поминали Ромулову мать.

Питер Брейгель. «Перепись в Вифлееме»

Цедят вино из бочки. Режут свинью на ужин.
«Да Вифлеем ли это?» – спросит усталый путник.
Хмуро кивнёт прохожий. Голос его простужен.
Мальчик на льду играет, в прорубь макая прутик.

Возле гостиниц тесно. Перепись потому что.
Даже хибара ведьмы, что не сожгли когда-то,
служит сегодня кровом. Чаем поит старушка
тех, что бросали камни. Пьют, ничего, ребята.

В общем, денёк обычен, кабы звезда не висла,
вон, где из меди флюгер, кабы не эти двое:
женщина и мужчина (что им земные числа
переписи какой-то, если в душе – такое!..).

Ставни скрипят и двери. Нет под луною места,
видимо, для Младенца. Только в пещере разве.
Где-то гудит волынка. Где-то звучит челеста.
Ослик жуёт солому. Бычьи грустны подглазья.

В общем, и ночь обычна, кабы не свет небесный,
кабы не стук Младенца ножкой внутри Марии...
Что остаётся миру – свет Рождества исчезни?..
Каменный шар, откуда в небо глядят слепые.

«Тебе придумают судьбу, которая – другая...»

                                                  Внуку Саше

Тебе придумают судьбу, которая – другая.
А та, которая хранит, кому-то не нужна.
И запакует чемодан слона и попугая.
(Не пикнет даже хоботок у этого слона.)

И этот плюшевый народ уедет на бибике –
туда, где будет хорошо (кому-то – не тебе).
А я?.. Я, мальчик, напишу вослед четыре книги.
О чём?.. О том, не значу что уже в твоей судьбе.

Я не сопьюсь среди зверей – енота и собаки,
точней – енота и кота. (Собаки тоже нет.
Она сбежала без тебя, точней – ушла в дворняги.
Такая плюшевая вся. И погасила свет.)

Я просто тихо закурю на кухне сигарету.
(Хотя лет десять не курил.) Ещё – утру слезу.
Ведь я отсюда никуда, мой ангел, не уеду.
Ведь я енота и кота тебе не привезу.

Туда, где будет хорошо (кому-то), вероятно.
Молиться буду о тебе, мой мальчик, где-то там.
Судьба?.. Моя – уже прошла. Прошла уже – и ладно.
«Храни твою судьбу Господь!..» – шепчу я городам.

Артюр Рембо

Искательница вшей, найди себе клошара!
А мне теперь слоны милее во́ сто крат.
И, альбатрос, – лети вокруг земного шара!
Не вспомню о тебе, как десять лет назад.

Ведь бивень отпилить – не плёвое ли дело?..
Но прежде пулей в глаз ещё догнать слона
приходится. Болит от лихорадки тело.
Душа?.. Где Нотр-Дам оставлена она.

На поясе – мешок. В нём – золота до чёрта.
Через болото вплавь уже не перейдёшь.
Гомункулус ли я?.. Молчит моя реторта,
что родила меня. На чёрта я похож.

Я проклят-вознесён. Я проклят-всеунижен.
Из Африки вернусь, я знаю, без ноги.
И для меня в раю не остаётся вишен.
Искательница вшей, дотопать помоги

до склепа, где покой и проклятому нужен!..
Но прежде – позови всех вшивых малышей.
И пусть они придут на поминальный ужин.
И пусть не гонит их трактирщица взашей!

На присуждение премии имени Ю. В. Бекишева

Эта премия упала, Юра-Юрочка, с небес.
Не просил её у тучек, а тем паче – у людей.
Получилось: на минутку ты сюда оттуда слез.
И сказал: «Бумажку эту – на! Покудова владей».

Мы ни стопки не вкусили, не нашли ни огурца
в кадке, что ещё стояла, но – бесхозная уже.
Помолчали возле дачи. Покурили у крыльца.
Ты закашлялся (отвычка). Обнялись – душа к душе.

Улетел. Моя фуфайка не махала рукавом.
Положила ту бумажку, безутешная, в карман.
Хорошо, что ты оттуда, Юра, вспомнил о живом.
(Не уверен, что народу нужен медный истукан.

А бумажка… Может статься, будет пропуском в раю.
Или около, где черти у шлагбаума стоят.)
На плите твоей надгробной редко видят тень мою,
но поверь – душа тоскует, друг, а может быть, и брат!

Сергей Меренков. «Перекати-поле»

На деревянном колесе –
с котомкою и псом.
По полю – с чайником литым
и зонтиком б/у.
Катить куда глаза глядят.
Пусть скошенным овсом
к тебе вернётся через год
заблудшее ау.

В репье, и хвое от венков,
и сусличьем пуху.
Оно собаке греет бок
и просит табака.
Собака косточку грызёт
зубёнками в труху.
И где найдут тебя, дурак,
не знаешь ты пока.

«Хороший, – скажут, – лисапед, –
ханурики в степи. –
Чермета можно перевезть
и пуд, и полтора».
Отцепят пса от мертвяка,
хоть он – не на цепи.
И чайник выдернут из рук,
что пили чай вчера.

* * *

Мальчик сидит на веранде с гербарием
либо коллекцией бабочек вотчины,
экспроприируемых пролетарием,
с буржуазией поскольку покончено.

Гольфы, и шорты, и галстук по-аглицки,
кресло плетёное, муха жужжащая.
Снимет фотограф в Когдатобывалецке
мальчику это его настоящее.

В будущем времени, глядя из Кембриджа,
в мальчике прошлом утопит сознание
некто Эн Эн, упорхнувши колибрийше
от немоты своего осязания.

В памяти вынырнув где-то под Вырою,
кресло очистив от пыли и копоти,
мальчик сквозь пальцы, натёртые лирою,
время увидит, что прежде могло быть и…

И не свершилось в российском периметре,
и не досталось ему вместе с бабочкой,
чья адмиральская лента повытерта –
пусть не копытом – кухаркиной тапочкой.

«В картины ухожу, Алёшенька, – забыться...»

                                               А. Зябликову

В картины ухожу, Алёшенька, – забыться.
(Такой вот прописал себе феназепам.)
Наивны там людей придурковатых лица.
Да с ними, может, я придурковат и сам.

Хорваты. Не пойму, Алёша, ни бельмеса.
Да, как у них язык подвешен, – не пойму.
Но по селу бродить нельзя без интереса.
Я тоже взял костыль. Я тоже взял суму.

Поди теперь сыщи меня среди ватаги
хромых и выпивох, бездомных и немых!..
Мои теперь кусты, мои теперь овраги…
А знаешь, вкусен как подсолнечника жмых!..

Зато тоска ушла, мои напялив боты.
Зато о смерти я подумал только раз.
Хорватские зовут на свадьбу обормоты –
на девок положить свой неженатый глаз.

А что – и положу!.. И даже выпью браги.
(Хоть не велят врачи со скальпелем в руке.)
Алёшенька, куда теперь мне без ватаги?..
Хорватия (хлюп-хлюп) – в дырявом башмаке.

Иван Генералич. «Нищие»

«Подайте, – говорят, – хотя бы винограда!..
Нам воровать нельзя – догоните хромых.
А если есть у вас покойников наряды, –
не брезгуя, возьмём, мы – грешные – и их».

Слепому небеса – без надобности. Ноги –
надёжнее. Сума – дороже живота.
«Найти бы, мужики, подобие берлоги», –
бабёнка говорит, не отворяя рта.

Мычание её понятно и корове.
«Берлога, говоришь?..» – подумает хромой
и хвостик догрызёт украденной моркови.
(«Нам воровать нельзя…») Повенчаны сумой

бабёнка и мужик (а вот который – надо –
слепой или хромой – ещё обмозговать).
«Подайте нам хотя б гнилого винограда!..
Мы – пьяные – найдём в стогу себе кровать».

Коза

Четыре было бы руки когда у мужика,
двумя – держался бы за плуг, а остальными – за
картину, где стоит село и где течёт река,
куда капусту сторожить повадилась коза.

А так приходится в ночи то рисовать рога,
то – под копытами траву, зевая у стола.
А утром браться за косу, чтобы росли стога,
перелопачивать навоз… (Изнанка ремесла.)

Наивны краски мужика. (До колики в боку.)
И нарисованный сосед на клоуна похож.
Зато позировать коза готова мужику
за половину пирога (с капустой) и за грош.

На всю Хорватию потом прославится коза.
Найдёт поклонников себе, а мужику – жену.
Таращить будут на неё парижские глаза.
(Такую сказочку ухват расскажет чугуну.)

«Оставим, Сашенька, сачок...»

                                    Внуку

Оставим, Сашенька, сачок
Набокову Володе.
Он будет Англией бродить,
Америкой потом.
Пусть наши бабочки кружат
в саду и огороде.
Пусть мирно будет поживать
под бабочками дом.

Там кошка спит и два кота
(такая вот картина).
Там Рома первые усы
у зеркала стрижёт.
А Костя лепит паровоз
себе из пластилина.
А Оля, бабушка твоя,
ему несёт компот.

Панамки наши за июнь
повыцвели, Сашуля.
Да и сандалии твои
чуть не извёл футбол.
Но это – жизнь. А впереди –
сто сорок дней июля.
(Так Костя на календаре
«расчёты» произвёл.)

Успеет он и паровоз
доделать (с кочегаром).
Успеет новые усы
приобрести Роман.
И мы обзаведёмся, Саш,
по-сочински загаром.
И Оля, бабушка твоя,
довяжет сарафан.

Лишь только бы хватило сил
у бабочек кружиться
над этим домиком среди
антоновок и груш.
И пусть на фото, что висит,
не выцветают лица.
И пусть на плюшевом коте
не выцветает плюш.

* * *

По причине того, что уже без причины
слёзы могут возникнуть на теле мужчины,
обхожу стороной допотопные ниши
этой прожитой жизни, имеющей крышу
не из шифера или, допустим, железа –
из хитина стрекоз, из словечка together,
что звучит из кассеты такого-то года,
из мечты дотянуться до водопровода
деревянным домишком, где мы обитаем
между Польшей какой-то с каким-то Китаем –
я, и мама, и младшая Оля-сестрёнка,
обхожу стороной, ибо это – воронка,
за которой – обратное что-то, где птица
в яйцо возвращается, чтобы присниться
Сальвадору Дали или Тюпкину Толе,
в коем Космос пошарил рукою поболе,
не оставив при этом фломастера даже,
только белый квадрат, только чёрную сажу
из котельной, где психи двуручной пилою
пилят ель и жуют то опилки, то хвою.

* * *

Вы смените нас в этом городишке,
стирая наши блеклые фигуры
с обшарпанных фасадов Карфагена.

И ту, что веник держит у подмышки...
И ту, что смотрит из-под абажура
на Рим грядущий, кутая колено...

Вы – юны. Ваши боги не отлиты
из бронзы возле нашего фонтана.
И мрамор – всё ещё в каменоломне.

Оставив город вам, мы будем квиты
с эпохами Калигулы, Нерона...
(Да, впрочем, всех уже и не упомню...)

Мы растворимся среди вас эфиром,
случайным словом, брошенным в папирус,
надгробным камнем около Евфрата...

Дерзайте – между городом и миром,
который сам из электрона вырос!..
Но помните, что сменщики зачаты

и ваши...

* * *

Она не тоскует по отчему краю,
поскольку Австралия – это планета
(Коперник, молчи!) совершенно другая,
стоит на которой квадратное лето

(тьфу – круглое), где океан за окошком –
до самого Чили, где острова Пасхи
бинокль не увидит, где жарко матрёшкам,
наверное, было бы, где папуаски

плывут на пирогах к атоллу Бикини,
забыв о бикини, где аборигены
рукою ласкают их чёрные дыни
(во сне) и не видят особой измены

Австралии ро́дной, была бы пирога –
уплыли бы к чёрту, к Зеландии Новой,
откуда им машет нога осьминога
в руке Робинзона, народец бедовый

на белую женщину пялится тоже,
а та, не тоскуя по отчему краю,
нет-нет и попятится с возгласом «Боже!»,
зачем англичанкины роли играю

я, дескать, Рязанской губернии дочка,
которой здесь так не хватает укропа
и песни, где есть омулёвая бочка,
и трусиков детских, где пряталась попа.

«Три инфаркта за плечом...»

                    Памяти Л. П.

Три инфаркта за плечом
(левым).
Водку пьёшь на кухне ты
стопкой.
У тебя домишко есть
с хлевом.
На работу ты идёшь
тропкой.

Это родина твоя
(тундра).
На окраине тайги
вечной.
Рассветёт ли для тебя
утро –
ты не знаешь, человек
встречный.

«Беломором» угощу,
спичкой.
Позовёшь мою гармонь
в гости.
Участковый шуганёт
лычкой.
Разойдемся. Нету в нас
злости.

А тоска?.. Она – кругом.
(Тундра.)
Но не кроем мы её
матом.
Рассудили мы с тобой
мудро –
с матерями надо быть
рядом.

У крестов и «Беломор»
горек.
Не до курева, когда –
слёзы.
«А в раю из васильков
дворик, –
голос мамы. – Заходи
босый».

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в сентябре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: