Мой незнакомый брат

Мой сын, шатко ступая по тополиному пуху первого снега, останавливается, замирает и долго смотрит на заходящее солнце, проваливающееся в клубящуюся массу облаков... Розоватые тени пробегают по его лицу и внезапно на долю мгновения, он превращается в другого мальчика, мальчика с безбрежными глазами, когда-то так же, клонящейся былинкой, стоявшего на снегу и завороженного величественным зрелищем заката.

На том мальчике клетчатое пальто «на вырост» – до пят, с подвернутыми рукавами, его внутренний мир настолько богат и настолько полон, что, часами разглядывая одного солдатика, он не скучает. Он борется с чертой, проведенной на снегу носком сапога, бой был неравным, но он все-таки одержал над ней победу. В его зрачках еще не шатается, взрывая носом стальные волны призрак корабля, обезумевшего от вечных скитаний по серым пропастям северных морей. «Необорная богиня» пока не окликнула его мелодичным, хрипловатым голосом, и он не бросал своих батальонов в бой, заведомо зная, что его батальоны обречены, – Ave Caesar, morituri te salutantЗдравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя (лат), – ибо любовь против нелюбви всегда бессильна. И не стоят еще на его земле холода.

Он смотрит, как садится солнце. Так же, как смотрел на исчезающую, иссеченную ветками деревьев его маленького сада с веревочными качелями звезду и тот, кто родился больше ста лет назад. Смотрел, не зная, а по правде говоря, не желая знать, что чьей-то недрогнувшей рукой в его судьбу уже вписаны ночные тюремные допросы, ни разу не виденная маленькая дочка, пылающая Волга у разнесенного до последнего камня, а все же не сдавшегося Сталинграда. И – хутор Каменный, последний в жизни рассвет…

Воплотившись в своем правнуке, совершенно не похожем на него ни внешне, ни внутренне, он идет по чистому, чистому скрипящему снегу, он снова смотрит на заходящее солнце, и не может оторвать от него глаз.