Даёшь революцию на Марсе!

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за декабрь 2025:

 

На чтение потребуется 7 часов 40 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Вначале декабря 1917 года взгляд стороннего наблюдателя на просторы России, несомненно, обнаружил бы страну, охваченную смятением и безграничным хаосом. В городах и селах царила небывалая суета, по улицам двигались толпы людей, слышались голоса бесчисленных ораторов, звучали революционные призывы к борьбе за права трудящихся, за свободу и справедливость… Эти голоса, подкрепляемые треском выстрелов, сопровождались небывалой волной насилия. Повсеместно царило предчувствие грандиозных перемен. Напряжение нарастало с небывалой силой, словно перед ещё более губительной бурей, готовой разразиться в любой момент.

Однако поверхностное впечатление не могло передать всей глубины происходящего. Долгие годы страна страдала от войн, социального неравенства и неустойчивости власти. Империя, некогда могучая и обширная, теперь была разорвана внутренними противоречиями и усталостью от затяжной мировой войны. Вспоминая недавнее прошлое, нельзя было забыть о Григории Распутине – загадочном и противоречивом «старце», чьё влияние на царскую семью вызывало недовольство и раскол в обществе, подрывая авторитет монархии задолго до её падения. Народ, истощённый и обедневший, требовал перемен, а старые институты власти трещали по швам…

Первая мировая война, начавшаяся в 1914 году, принесла России тяжёлые испытания. Особенно болезненной была битва при Танненберге в августе 1914 года, где русская армия потерпела сокрушительное поражение от германских войск, что серьёзно подорвало боевой дух и ресурсы империи. Этот удар стал символом кризиса и неудач, усугубивших внутренние противоречия страны.

Власть, переданная Временному правительству после отречения императора Николая II в марте 1917 года, была шаткой и неустойчивой. Его представители не могли справиться с растущими требованиями рабочих, солдат и крестьян, которые устремляли надежды к власти советов – советам рабочих и солдатских депутатов. Эти советы, зародившиеся как форма самоуправления, быстро превращались в реальную силу, способную влиять на ход исторических событий.

В то же время по стране прокатывались бурные потоки идеологических страстей, подобно разгулявшейся грозе, разрывающей небо на части. Сторонники самых разных политических течений – от осторожных умеренных социалистов, мечтающих о постепенных реформах, до неукротимых и беспощадных большевиков, жаждущих коренного перелома – сражались за будущее России. Большевики, возглавляемые Владимиром Лениным, набирали силу, обещая отдать власть в руки трудящихся масс и немедленное прекращение войны, что привлекало уставший от окопов «германской» народ. Эта беспощадная борьба не просто разжигала конфликты, она разрывала на части саму ткань общества, сея в сердцах людей сомнения, страх и ненависть.

В начале зимы 1917 года вспыхнул мятеж под руководством атамана Каледина – одного из лидеров казачества, выступавшего против большевистского правительства, что добавляло ещё больше хаоса и нестабильности в южных регионах страны.

Провинции и города были словно отдельные миры, каждый со своими обычаями, традициями и взглядами на жизнь. В одних местах власть советов была почти абсолютной, словно новая заря, озаряющая тёмные улицы, в других – цепи старых порядков и влияние прежних элит крепко держали власть, не позволяя переменам проникнуть в глубины общественной жизни. Русский язык и культура, объединявшие большую часть населения, соседствовали с многообразием народов и национальностей, каждая из которых хранила свои надежды и страхи, свои мечты и тревоги, свои особые взгляды на «светлое будущее»…

Экономика, израненная и истощённая долгой войной, едва держалась на плаву. Фабрики, некогда шумные и полные жизни, стояли в немом молчании, словно заброшенные исполины прошлого. Сельское хозяйство лежало в руинах, поля не приносили урожая, а голод и нищета стали повседневной реальностью для миллионов – холодной тенью, преследующей каждый дом, каждую семью. В этих мрачных условиях надежды на скорые перемены переплетались с глубокими опасениями, с тревогой перед неизвестностью, которая нависала над страной, как грозовая туча.

В этот же момент две крайние противоположности, которые вскоре станут известны миру, как Красные и Белые, находились в начальной стадии своего противостояния. Красные – в основном большевики и их сторонники – укрепляли позиции в городах, особенно среди рабочих масс, получая поддержку от советов. Белые же, собравшиеся из представителей старой аристократии, духовенства, офицерства и умеренных политиков, пытались сохранить прежний порядок и выступали против революционных изменений, но их силы были разрозненны и не имели единого центра управления.

И вот, в этот переломный момент истории, когда судьба России висела на тонкой нити, на шумных и переполненных улицах Петрограда, среди гама революционных лозунгов и грохота манифестаций, появился человек в потёртой шинели без погон и в фуражке без кокарды. Его глаза горели огнём решимости, а сердце билось в такт бурлящей вокруг энергии. Его поступки и решения вскоре должны были изменить ход событий, повлиять на судьбу всей страны – и на судьбы миллионов, ждущих перемен с надеждой и страхом.

Петроград произвёл на Лосева угнетающее впечатление… В сравнении с блистательным Петербургом, знакомым Мстиславу, он увидел Город, окутанный густым туманом и мраком… Петроград был чужим, холодным, тревожным… Тёмные дома с закрытыми ставнями… Угрюмые дворники у ворот, словно сторожа заброшенных крепостей. Взгляд останавливался на бурлящей Неве, чьи холодные воды отражали тусклый свет зажжённых во мгле фонарей, а мосты, казалось, дрожали, предчувствуя тяжесть надвигавшейся бури. Громады дворцов, некогда символы гордости, богатства и величия, ныне выглядели унылыми и безжизненными, а возвышающийся Петропавловский собор – чужим и отстранённым, словно он временно гостил в этом городе.

Брошенные лодки на гранитных набережных, полузатопленные баржи, разваленные штабеля отсыревших дров казались отражением упадка и забвения. Прохожие – бледные, озабоченные, с глазами, полными тревоги и усталости – несли на себе печать времени, когда государство и порядок рушатся на глазах. Всё это вызывало горькое чувство утраты и предчувствие надвигающейся катастрофы.

Вспоминались старинные легенды, предрекавшие Петербургу забвение и гибель. Трудно было отделаться от мысли, что в воздухе витает нечто зловещее, предвещающее конец эпохи. Город Петра – когда-то гордость Империи, теперь казался местом, где навсегда воцарились смута и беззаконие, и где однажды может быть разбито вдребезги всё, что так долго хранили и любили люди, которых Мстислав ещё помнил по прежней жизни в совсем другом мире…

У парадного входа гостиницы «Астория» Лосева встретил патруль из курящих, гогочущих, зябко потирающих руки матросов… Оружия у Мстислава с собою не было, зато «мандат», изготовленный соратниками по комитету «Защиты России, Свободы и Чести», был лучше настоящего…

В этой гостинице Лосеву предстояло встретиться с Драбужинским. Мстислав привык уже, что люди, которых он превосходно помнил по «прежнему миру», его не узнавали…

Дверь номера на втором этаже открыл сам Аполлон… Некогда скандальный режиссёр был одет по самой изысканной революционной моде… Рабочий костюм на нём сочетался с элементами антибуржуазного романтизма и при этом был прагматичен и прост… Солдатская шинель была накинута на тёмную пуловерную тунику, а шерстяные брюки заправлены в высокие кожаные ботинки на шнуровке… В номере было холодно, потому костюм Драбужинского был дополнен обмотанным вокруг шеи шерстяным шарфом, а на голове его красовался картуз с пришитой красною звёздочкой над козырьком…

– Аполлон Станиславович?

– Он самый! А вы, наверное, присланы мне… Этим… Как же его?!

– …АГИТПРОПОМ…

Мстислав рассмеялся.

– Да… Вот я понял сразу… Забыл только сокращение…

– Агитация и пропаганда…

Драбужинский тоже засмеялся.

– Хотите чаю? Правда, без сахара и без хорошей заварки, но всё же…

– Меня зовут Мстислав Алексеевич… Чаю хочу…

Мстислав пожал режиссёру руку.

– Вы, значит, будете мне помогать в создании волшебства, именуемого театральным искусством?

Драбужинский проводил Лосева к столу у окна. На столе стоял чайник, рядом с ним – стаканы и блюдце с баранками…

– Мне говорили, что вам срочно требуется опытный инженер…

– Инженер? – усмехнулся Драбужинский, разливая кипяток по стаканам. – Вам, друг мой, придётся отдуваться сразу за целую группу важнейших специалистов!

– Это каких же?

– Мастер спецэффектов, машинист сцены, пиротехник, художник по свету и даже, представьте, технический директор!

– Ничего себе, – отхлёбывая из стакана едва окрашенную в чайный цвет безвкусную жидкость, усмехнулся Лосев.

– А вы вообразите себе! Зритель входит в зал и видит актёров, декорации, слышит музыку – но величие момента рождается там, где точная электрическая искра встречается с вечной идеей! Мастер спецэффектов – это не просто техник, это алхимик сцены! Тот, кто превращает замысел в феномен, внешний опыт во внутреннее потрясение. Когда взмывает в небо бутафорская ракета, когда по залу пробегает свет, когда звук разрывает тишину – это именно его рука говорит с сердцем публики. Вы будете у меня работать волшебником Мерлином! Понимаете?

– Пока не совсем ещё… – честно признался Мстислав.

– Само слово «мастер» подчёркивает ваше значение для спектакля! Вы единственный будете знать все тщательно спрятанные механизмы… Будете отсчитывать миллисекунды! Вы будете всё предвидеть, и вы спасёте спектакль! Без вас сцена – мёртвое пространство; с вами же – каждая реплика превращается в настоящий взрыв смысла!

– Во взрыв, говорите?! Что ж, это нам хорошо знакомо, – снова усмехнулся Лосев.

– Режиссёр может показать лицо эпохи, но мастер эффектов дарит этой эпохе голос и импульс. В мире революции, где форма и содержание сливаются в действие, он – удар молота в кузнице идеи, маг, что делает абстракцию реальной и пробуждает массы!

«Ничуть не изменился… – подумал Мстислав. – Но, как он нашёл себя в революции… Как ликует…»

– …незаметен за кулисами, но ваше присутствие будет ощущаться в каждом восторженном вздохе зала. Поэтому вы не помощник режиссёра – вы мой соавтор, между прочим, единственный, кто способен перевести слово в событие, идею в ощущение, сцену в историю, которая меняет людей…

«Но как легко всё вышло… Никаких подозрений… Всё как-то слишком уж гладко…»

– Нужно, чтобы зритель увидел не просто зрелище… Главное – идея: эффект служит не зрелищу ради зрелища, а раскрытию смысла спектакля! Вы меня понимаете?

– Хорошо бы узнать сначала сюжет самой пьесы… Насколько я понял – это будет необычный спектакль…

– Вижу в вас настоящего инженера драматургии! – с чувством произнёс Драбужинский.

– И на премьере будут, как мне объяснили, совсем не обычные зрители…

– Да уж… В этом вы правы… Будут присутствовать личности… – Драбужинский осёкся и пристально посмотрел в глаза собеседника.

Мстислав вдруг занервничал – проявлять большой интерес к тому, кто именно будет присутствовать в зале во время премьеры, Хлопов ему запретил самым категорическим образом…

– Сам ещё толком не знаю… – неожиданно рассмеялся Драбужинский, и Лосев незаметно с облегчением перевёл дух… – Товарищ Дзержинский лично сообщит мне об этом, когда у нас всё будет готово… Но точно знаю – наша постановка будет иметь большое революционное значение!

– Понимаю… А как называется пьеса?

Режиссёр задумчиво посмотрел в окно… Какое-то время сидел, барабаня пальцами по столу…

– Окончательно мы ещё не решили… Но есть предварительный вариант…

– Вот даже как? – Мстислав закивал, изображая человека, который сильно заинтересован и отдаёт себе отчёт – насколько важно, чтобы название было впечатляющим…

– Рабочее название: «Даёшь революцию на Марсе!».

– По-моему, звучит потрясающе! – негромко заметил Лосев.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в декабре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: