Воробьи летят…

Я выхожу в коридор. Весёлые пациенты разбились на парочки. Кто-то играет в карты и смеётся, кто-то смотрит телевизор. Я нигде не вижу Германа. Новая медсестра поливает на подоконнике цветы. На ней – кокетливый белый халатик и фартучек. Я подхожу к ней, узнаю, что её зовут Маша. Спокойная брюнетка смотрит вопросительно на меня. «Вы что-то хотели, Пь?» Я очень радуюсь, что она знает моё имя – это проявление внимания с её стороны. «Да! Да! – кричу я ей радостно. – Я Пь! Какое счастье, что Вы, Маша, знаете моё имя! А не называете Маргаритой, как доктор! А Вы читали журнал «Я»?» Она улыбается. «Скажите, Маша, – смотрю я в глаза медсестре, понимая, что и она тоже не читала «Я», – Вы не знаете, куда пропал Герман?» Она снисходительно улыбается и отвечает, что Герман спит. Оказывается, Герману дали сильное успокоительное и он проснется только к вечеру, когда начнётся семинар, о котором нам говорил доктор. Я радуюсь, что Герману, наконец, спокойно. Прохожу вдоль коридора. Замечаю на стуле странную женщину. Она сидит с закрытыми глазами, слегка пошатываясь. Я наблюдаю за ней в течение 5 минут. Она не открывает глаза, а только что-то бормочет. На ней длинная кофта и юбка по щиколотки. Гладкие блестящие волосы заправлены за уши. Прямой тонкий нос, тонкие бледные губы…

– Это Лора, – перебивает мою задумчивость Маша. – Она с кем-то разговаривает. Она всегда с кем-то разговаривает. Пожалуйста, не упрекай её в этом.

– Я и не думаю упрекать. А с кем?

– С кем-то. Пока она нам рассказала о двух голосах. Один мужской – он почти постоянно с ней, а второй – женский. Она считает, что женский голос – это голос её дочери, которая утонула в 12 лет в озере. У неё есть муж, старше Лоры на 6 лет.

– А Лоре сколько?

– Кажется, 39.

– А тебе сколько, Маша?

– Мне 20. Я прохожу практику в этой больнице, Пь, – сказала с улыбкой Маша. – Иди, пройдись на свежем воздухе. Я видела, тебя вырвало после завтрака.

– Это было очень противно?

– Да нет, чего противного? Обычное содержание желудка – блевотина. Всё в порядке! – И она потрепала меня по затылку.

Я выхожу из дверей больницы. Остановившись под козырьком, я прочитываю все объявления на двери. В одном написано предупреждение: «Уважаемые сотрудники и пациенты больницы! Во избежание травм убедительно просим вас не выходить на улицу в бахилах и сменной обуви!» Рядом висит следующий листок: «Пациентам запрещается выход за территорию больницы после 19.00.» После того, как меня сюда определили, я ни разу не выходила в парк. Территорию больницы окружает салатовый забор. После дождя воздух сыр и свеж. Я достаю из кармана халата последнюю сигарету и закуриваю. Мне, наконец, стало спокойно. Но, после первой же затяжки, меня опять стало жутко тошнить. Я сажусь на мокрую лавочку и кладу начатую сигарету в урну с надеждой бросить, воспользовавшись состоянием здоровья, курить. Поднимаю голову: ярко-зелёные клёны разрезают на многоугольники серое небо. Стоит опять подуть ветру, как с крупных листьев падают холодные капли.

Парк достаточно уютный. Узенькие дорожки, выложенные серой плиткой, располосовали зелёное пространство, раскинулись, словно нити крупной паутины. Везде лавочки и голубые урны. По дорожкам ходят пациенты. Мимо меня в шерстяном пиджачке прошагал длинноносый дед. Две пожилые женщины, держа в руках вязальные спицы, обсуждают утренний сериал. В щёлочках между плитками я замечаю 2-3 дождевых червей. И вот я вытаскиваю их осторожно палочкой и сажаю себе на ладонь. Думаю обрадовать Хану и поселить этих чудесных созданий природы в литровой баночке на некоторое время. Они медленно обследуют мою руку, переползая от одного края ладони к другому. Симпатичные ритмичные сокращения их тел вызывают у меня улыбку. Блестящие продолговатые следы поблескивают. Какое счастье наблюдать за простыми движениями дождевых червей!