Топор, топор, сиди как вор

Май, это не весна, или не совсем весна; май – это уже наполовину лето. В мае на ветрах кипят свежей зеленью деревья, солнце светит так ярко, словно с него соскоблили нагар зимних дымов; за городом в межгорье, по склонам, отцветает таволга, – в знойный полдень несёт оттуда тёплыми ветрами, запахом разогретого скальника. В мае Топор сошёл с площадки товарного вагона. Последний перегон он ехал засветло; город, туманный в мареве зарождающегося дня, наплывал крышами домов; из-за холмов всё чаще взблескивала гладь большой реки, под мостками, над протоками, бродили со спиннингами ранние рыболовы. От вокзала до слободки он шёл пешком. У заглохшего прошлогодним бурьяном оврага, над противоположным склоном которого громоздилась лепнина слободских бараков, Топор свернул с тропы, вошёл в лесополосу, и, выбрав место поглуше, бросил на землю пиджак. Спал он весь день, пробуждаясь и отыскивая глазами солнце. Всякий раз оно просачивалось к нему сквозь молодую листву прожилками своих лучей. И когда тени дерев перетекли за край оврага, Топор отёр рукавом лицо, сбил с пиджака пыль и снова вышел на тропу. У крайнего барака, на завалинке, сидел пьяный инвалид и играл на гармони. "Топор, – сказал он, – тебя уже тут искали. Килымов с псами рыскал". Над инвалидовой головой с треском распахнулось окно, над подоконником нависла грудями полная женщина. "Топор, – крикнула она, – Нинку твою прибили! Дошлялась, поскуда!" Топор прошёл мимо, даже не взглянув на них. И долго шёл мимо бараков, где рядом, на огородах, с опозданием жгли прошлогоднюю ботву, во дворах бурлило на печах вечернее варево, заполошные слободские бабы бегали друг к другу за ложкой соли, или просто, поболтать, а мужики сидели под тополями и вколачивали в дощатые столы домино. У последнего барака Топор остановился. Около выгоревшей на солнце двери висело мятое корыто. Сквозь щели крыльца проросли одуванчики. Топор придавил окурок каблуком, глянул по сторонам и, помедлив, шагнул на крыльцо. Из-под крыльца с визгом выкатилась собака.

В сумерках в слободке ещё тлеют в дворовых печах угли, и в сумерках по слободке стелется печной дым. В сумерках над слободкой загораются первые звёзды. В сумерках Крюк растворил окно. Крюк был стар, он плохо видел в темноте, но свет в комнате не зажигал. И вглядываясь в темь комнаты, в которой чёрным пятном угадывался человек, Крюк рассказывал:

– Ночью они постучали. Старуха на дежурстве была, я пьяный спал. Потом проснулся. Смотрю, Нинка у двери стоит и с кем-то разговаривает, через дверь. Потом вышла. Во дворе они ещё постояли. Двое их приходило. Потом ушли. И Нинка с ними. Потом сколько-то дней ни слуху, ни духу. Думал – загуляла. А тут прибегает пацан Васьки Мокрого, говорит: дядя Федя, Нинка на смолзводе, уже воняет. Пошёл – лежит... Скобой ей голову пробили, в самый родимец.

Топор лил в стакан водку, водка перелилась через край, и старый Крюк собрал разлившуюся водку хлебным мякишем; мякиш он съел, потом выпил водку, и снова стал говорить:

– А Килымов последний раз позавчера приходил. Затемно. В стайке глядел. Потом к Карме, мадьярке, ходил. Она-то тебя ещё помнит. Слепые, они все с памятью. У Кармы он тоже смотрел.

– У Зойки был?

– У Зойки не был.

И Топор снова лил в стакан водку, и в темноте снова перелил через край.

– Зойка с Якутом живёт, – сказал Крюк. – Якут с драным ухом ходит. Побили где-то... А Цыган ко мне заходил, перед посадкой... Да, заходил. Тоже с водкой...