Пчёлка

На чтение потребуется полчаса | Скачать: doc, fb2, pdf, rtf, txt | Хранить свои файлы: Dropbox.com и Яндекс.Диск

 

 

 

Звонок у Бальтесов дребежжащий и резкий, будто кошачий визг, и на лестничной площадке пахнет не мочой, а каким-то ароматизатором. Сразу видно, что богатый дом. Пьер громко высморкался и вытер слезящиеся глаза. Лучше бы воняло мочой – потому что на парфюм у него аллергия.

– Вы кто?

Дверь открыла, видимо, фрау Бальтес в кокетливом ситцевом халатике, а может быть, и фройляйн Бальтес – сестра Пчёлки. Молодая и недоверчивая. А с чего бы ей доверять худющему, скособоченному парню с платком на шее и синяком в пол-лица?

– Здравствуйте, Леа дома?

– Да, а вы кто?

– Я вместо Хендрика, пришёл позаниматься с ней на пианино. Хендрик сегодня не может и попросил меня его подменить.

Фрау или фройляйн Бальтес уперла кулаки в бока, так что халатик внизу слегка разошёлся – и Пьер поспешно отвел взгляд.

– И как ваша фамилия?

– Ковальский.

Дурак, надо было соврать.

– Пьер Ковальский, студент, – зачем-то повторил он.

Фройляйн или фрау нахмурилась. Вероятно, Ковальский – не совсем та фамилия, которую ей хотелось услышать. Лучше бы Шмитт или Хоффман, Циммерман или Фогель. На худой конец, Шульц или Дитрих. Но Ковальский – так Ковальский. Взгляд её упал на руку Пьера – длиннопалую кисть музыканта – и фрау Бальтес кивнула.

– Проходите, Леа у себя.

 

Пчёлка одна в комнате, занята делом. Не нянчится с глупыми куклами, а отвечает на вопросы электронной викторины, потому что знает: мама всегда огорчается, когда она теряет время попусту. Леа послушная дочка и не хочет расстраивать маму.

На Пчёлке жёлтые домашние тапочки и чёрные легинсы, жёлтые шорты и чёрная маечка. Она как раз начала причёсываться и распустила одну косичку, когда в комнату вошёл Пьер.

– Это Пьер Ковальский, – объявила фрау Бальтес, – он сегодня проведёт урок вместо Хендрика. Доченька, ты не хочешь поздороваться?

– Хай, – буркнула Леа и дёрнула резинку на второй косичке.

Пьер нервно огляделся. Из каждого угла детской на него безмолвно уставились игрушки. Плюшевый заяц, огромный робот из конструктора «Лего», синелицый Аватар и на травянисто-зелёном коврике – пластмассовый Пиноккио. На диванчике – лохматая подушка с двумя изумрудными пуговицами. Кошка Лаура. Кей-борд у стены, а перед ним – табуретка с бархатным сидением. Как раз под Пчёлкин рост.

 

– Узнаёшь меня? – спросил Пьер не то у девочки, не то у кошки.

Леа включила инструмент и водрузила нотную тетрадь на пюпитр.

– Это рондо я играла с Хендриком, – сказала она, усаживаясь на табуретку. – Вот здесь у меня не получилось, покажи, как надо? Вот тут и тут, – она тыкала пальчиком в нотный лист.

– Чёрт с ним, с рондо, давай поговорим, – возразил Пьер и взял пару громких аккордов, на случай, если фрау Бальтес слушает в другой комнате. – Прости, что сделал тебе больно.

– Ты не мне сделал больно, а Лауре.

– Кто это – Лаура? Ах, да... Всё равно, извини меня, хорошо?

Леа, сопя, елозила по красному бархату, хмурила светлые брови, соединяя их в одну – золотую мохнатую травинку, и морщила нос. За всю свою маленькую жизнь Пчёлке ни разу не доводилось кого-то прощать – а только просить прощения. У мамы, у папы, у бабушки, у деда, у воспитательницы в детском саду и школьных учителей. Ей и в голову не приходило, что взрослые тоже бывают виноваты и могут за что-то извиняться.

Но она была великодушной девочкой, поэтому ответила:

– Хорошо.

– Вот и чудесно! – обрадовался Пьер. – Тогда скажи своим братьям, чтобы оставили меня в покое.

– У меня нет братьев.

– Ну как же нет? Пусть не родные, а кузены. Два парня, которые били меня по лицу в тот день, когда... ну, когда я сделал больно твоей кошке. Помнишь? Один – тощий, как жердь, в синей спецовке и с бородкой, а второй – коренастый, в бермудах и оранжевой куртке. Ну?

 

Леа молча смотрела на нотный лист, и губы её шевелились, как будто девочка про себя проговаривала музыку. Её руки лежали на клавишах кей-борда.

– Ну, пожалуйста, – умолял Пьер. – Просто скажи им, что мы помирились. Что ты меня простила. Скажешь?

– У меня нет братьев, – повторила Пчёлка. – А этих двоих я не знаю. Я никогда их раньше не видела.

Что может быть глупее и противнее, чем унижаться перед ребёнком? Перед какой-то паршивой мелюзгой, девчонкой-лгуньей, которая и не пытается тебя понять, а талдычит одно и то же, как попугай. Ковальскому хотелось пинком вышибить из-под неё табуретку или схватить малявку за плечи и как следует встряхнуть... Но чего бы он добился? Он сделал бы ещё хуже.

– Ты любишь свою маму, Леа? – начал Пьер издалека. – Она огорчается, когда ты разобьёшь коленку или ещё что-нибудь, правда? А меня твои братья избили так, что я пришел домой весь в крови, и моя мама так расстроилась, что попала в больницу. Если не жалеешь меня, то пожалей хотя бы её. У неё больное сердце, Леа, и волноваться ей очень-очень опасно. Она может... ну, ещё сильнее заболеть. Что ты молчишь?

– Да.

– Что – да?

 

Не глядя на него, Леа тихонько надавила ноту «ре» – указательным пальцем правой руки, и ноту «ми» нижней октавы – мизинцем левой.

Ковальский шёпотом выругался и включил демо-режим.

– Мне жалко твою маму, – сказала Пчёлка, опуская голову.

– Так ты сделаешь, как я просил? Поговоришь со своими братьями? А я обещаю, что никогда больше не буду обижать Лауру. Я никогда – понимаешь ты, никогда, – он невольно повысил голос, и Пчёлка испуганно съёжилась, – никогда в жизни ни одну кошку не трону пальцем!

– У меня нет братьев, – повторила она в третий раз.

– Ох, чёрт! Чёртова тупица. – Ковальский говорил зло, он был на грани истерики, но старался не перекрикивать льющуюся из кей-борда мелодию. – Я не верю тебе! Ты врёшь! Лживая злая девчонка!

Он чуть не плакал от бессилия, а Леа только ниже опускала голову – так что золотые струйки волос падали ей на лицо – и молчала. Она никак не могла взять в толк, зачем пришёл этот человек. Разучить с ней рондо или говорить обидные слова? Неизвестно, чем бы закончился их урок, если бы в комнату не заглянула фрау Бальтес и не спросила:

– Ну как, позанимались?