Ледниковый период

Не про любовь

Про любовь мы не ведём разговор:
Я от этого словечка отвык.
Помню, ты мне предлагала на спор
Убедиться: одному – невпротык.

А зимою я опять поседел –
Вот такие ледяные дела.
Видно, Тот, кто на раздаче сидел,
Мне отсыпал слишком мало тепла.

Не удастся вознестись над судьбой –
Тяжеленько и в миру, и в дому.
Только спорил я совсем не с тобой
И проспорил не тебе, а Ему.

* * *

Ты замёрзла, милая, ты устала:
И деревья голы, и люди – гадки,
Я таких решением трибунала
Всех перестрелять готов… из рогатки.

А во сне, конечно, цветы да звери,
За ночь по три раза меняет шкуру
Хворая змея над аптечной дверью,
Что из чаши дует свою микстуру.

Мне бы потеснее к тебе прижаться
И оберегать тебя до рассвета,
Но известный бард нам велел мужаться –
Ты мужайся, милая: скоро лето.

Фантазия

А давай-ка придумаем разное –
Что пути все усыпаны розами,
Доктора накололись с диагнозом,
А гадалки наврали с прогнозами.

Мы пройдёмся дорогами птичьими,
Аки посуху, по небу шествуя,
Будем счастливы до неприличия,
До упаду и до сумасшествия.

Ночью в гости ворвёмся непрошено,
Чтобы пить и творить безобразия.
…Ну, скажи мне, родная, хорошая,
Что вчерашняя смерть – лишь фантазия…

Ледниковый период

На скалистом бреге океана,
В ореоле льдистого тумана,
Старый мамонт протрубил с утра
Свой уход. Он к смене декораций
Не готов и видоизменяться –
Не согласен. Вымирать пора.

Вот и мы – такой я сделал вывод –
Входим в ледниковый свой период,
Белоснежный, как халат врача.
Без потерь нам из него не выйти,
Можно помолчать, а можно выть – и
Вымирать. Но только не мельчать.

Свой палач

Об этом, други, плачь не плачь,
Но, вы уж извините, –
Положен каждому палач,
А вовсе не хранитель.

Покуда маешься виной
Иль кажешься задирой,
Стоит он молча за спиной
С наточенной секирой.

И маска с прорезью для глаз –
Венец его наряда.
Он терпеливо ждёт приказ
И выполнит, как надо.

Кому – петля, кому – костёр,
Гаротта или дыба…
Не он выносит приговор,
И не ему – «спасибо».

Да, всё меняется в судьбе:
Кто проклят, кто прославлен,
Приставлен ангел был к тебе –
Теперь палач приставлен.

– Тебя, – сказали, – не виним,
Что жил не в Божьем страхе,
Но слишком долго ты храним.
И сохранён. Для плахи…

Амнистия

Всё совершится в лучшем виде:
Отмерят долгожданный срок –
И всем простится. Даже Фриде.
(Не будут подавать платок).

И письма разошлют по ЖЭКам:
О прошлом поминать нельзя.
А палачи предложат жертвам:
«Возьмёмся за руки, друзья!»

Взовьётся фейерверк ночами,
Нас всех поздравят горячо,
И те, что на меня стучали,
Мне сообщат: и я прощён.

За что? – Ах да, мы ж побратимы
И дурака, и подлеца. –
Ну, хоть за то, что нетерпимый,
Не толерантный до конца.

Что с негодяем был неистов,
А с трепачом – брезгливым был,
И звал фашистами – фашистов,
Чем беспричинно оскорбил.

Не признавал безмозглых правил
(Дурной пример! Нехорошо!),
И власти мудрые не славил,
А хлопнул дверью – и ушёл.

Не возжелал со злом братанья,
Не захотел по-волчьи выть.
И радость реабили-танья
Не заслужил, но так и быть…

…А на крыльце искрился иней.
И снег похрустывал в горсти.
И я амнистии не принял.
И не прощён. И не простил.

Катрены о времени и серебре

Недожаренный солнцем рыжим
И за что-то судьбой храним,
Я увидел Париж – и выжил,
После этого видел Рим.

И мелькали за далью дали,
Дни и ночи вели игру,
Словно листья, пооблетали
Мои локоны на ветру.

Я шагал по мостам сожжённым,
Собутыльников звал «друзья»,
В чём-то клялся не нашим жёнам
И прощал, что простить нельзя.

Открывались на сердце раны,
И сжимались персты в кулак.
Я менял адреса и страны
И со следа сбивал собак.

Стены лбом сокрушал упрямо,
А когда, через сорок бед,
Ртом разбитым шепнул я: «Мама!» –
Оказалось, что мамы нет.

Поминальные гаснут свечи,
Тянут Парки тугую нить,
И неправда, что время лечит –
Время может лишь хоронить.

Одиночество встало гордо
У моих непослушных ног,
Я схватил бы его за горло,
Но до горла достать не мог.

Что ж, придётся – такое дело –
Уживаться: ведь мы близки…
Время мне серебра жалело,
А теперь серебрит виски.