Львы

Мир был изменчив – солнце, крикливо поднявшись, затухало покорно; на небосвод забежав торопливо, пропадала пугливо луна, никли листья и вяли цветы; все они, насекомые, люди и птицы, шумели, вопили, жужжали, звенели: и старели, хирели, истлевали нещадно, но в безмолвии гордом представали мы тленному миру, двое каменных – львица и лев, застывши в любовного танца прыжке, омываемы влагой фонтана, омываемы страсти волной, никакие рычанье и рев не могли б передать этой страсти – нам пристали беззвучно отверстые пасти, тут любые движенья, объятья исказили б отточенных поз совершенство, самый акт половой стал бы сальным пятном нашей страсти, и презирали мы: суетливых, чудится мне, что движением, смехом и криком безуспешно пытались они подменить совершенство: статуарности нашей, безмолвия – тщетно, под струею фонтана мы предстали в прыжке воплощеньем насмешки над их суетою и спешкой. Но была одна пара, что садилась порой на скамье перед нами, поцелуи мешая со смехом – только их почитали за равных, в них сородичей зрели своих, африканских пустынь обитателей, в сочетании рыжих волос с загорелым шоколадом кожи, в этой огненной юноши гриве и стрижке короткой подруги его; в их повадках не было спешного, мелкого, их движенья и смех: восприняли родными, и когда в теплых сумерках летних обнажились они и плескались в фонтана воде, хохоча и дурачась, держась за лапы наши и хвосты – в краткий миг мы сплели полюса воедино: совершенство покоя – и совершенство движений, жесты красивые – и позы чеканные, звуки любовные – и безмолвие пластики; и, вчетвером, возносились над миром.

Мир был мстителен – но не подлежит описанию происшедшее позже, в опустении парка под ветры осенние, когда грязные люди в бесцветных спецовках, подчищая, корчуя, корежа кругом, оттащили подругу мою на канатах в направленьи неведомом, нельзя изложить: ужас беззвучный, потрясенье недвижное, никакие рыданья и рев не смогли б передать этих чувств, тут любые движенья, метанья исказили бы пошло мое состоянье – но под хлестким дождем и деревьями голыми сохранял я пластичную позу и надрывно-беззвучным оскалом отверстую пасть, презирая: крикливых, слезливых – чудилось мне, что воплем и плачем сымитировать пытались они безмолвье кричащее истинной горести, тщетно – застывши в прыжке, обращенном теперь в пустоту, я предстал воплощением истого горя. Но с первыми снега крупицами пало мое одиночество: приходила рыжеволосая дева со стрижкой короткой, и впервые – одна, на скамейку прежнюю присев, озиралась потерянно; блуждающий взор задержавши на мне, вгляделась в искрошенный справа от меня пьедестал, ступила в опустевшую чашу фонтана и прильнула к гриве моей, стеная и воя в завитках моих каменных, и впервые горе людское поставил я вровень с своим, в этих криках и стонах не узрев суетного и мелкого; и под редкими хлопьями снега связав полюса воедино: позы и жеста, формы и звука, камня и стона, вновь вознеслись мы – над изменчивым, мстительным миром.