«Всё не так, ребята!»: реалии московского бытия в песне Высоцкого «Моя цыганская»

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за апрель 2024:

 

На чтение потребуется 10 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

В жизни СССР 1960-70-х годов трудно найти сколько-нибудь значимое явление, событие или человека, которые не нашли бы отражения в песнях Владимира Высоцкого. Он не только как поэт, но и как журналист запечатлел советскую эпоху с детальной точностью.

 

Автор: Вера Круглова

 

Идея проекта: Анна Круглова

 

 

 

 

Фольклорная стилистика, метафоры и символы – песня Владимира Высоцкого «Моя цыганская» напрямую связана с драмой «Пугачёв» – пьесой Театра на Таганке, в которой Высоцкий играл Хлопушу. Постановка запомнилась зрителям жёлтыми огнями софитов, спускающимся к плахе помостом и другими сценическими деталями, упоминание о которых есть в тексте песни. Но отразилась в ней и подлинная атмосфера конца шестидесятых – например, упоминание церквей и кабаков, в которых «всё не так». О том, что взял Высоцкий из окружавшей его московской действительности, рассказывает историк и искусствовед Борис Николаевич Бочарников.

 

– Борис Николаевич, что мог видеть Высоцкий в храмах Москвы того времени? Какая обстановка их окружала?

 

– Прежде чем ответить на ваш вопрос, мне хотелось бы сказать несколько слов о «моём» Высоцком. Я открывал его для себя постепенно. Как поэта и как личность его очень чтила моя ближайшая родственница, Ирина Евгеньевна Барановская, которая некоторое время работала в Государственном музее Владимира Высоцкого: в нашей семье она лучше всех понимала и знала его творчество. А я погружался в него неспешно: отчасти потому, что предпочитал классическую музыку. Слушал Высоцкого в концертных записях и был впечатлён тем, как он выстраивал свою программу. Это магнетическое ощущение, грандиозное, заставляющее задуматься: сопричастность с человеком глубоким, ищущим, преодолевающим препятствия на своём пути и при этом остающимся самим собой.

А теперь о заинтересовавших вас реалиях. То, что отражено в песне «Моя цыганская», связано с атмосферой Москвы тех лет. Детство и юность Высоцкого прошли на Мещанской улице и в Большом Каретном переулке, а его «география» по учебным заведениям – это Московский инженерно-строительный институт на Спартаковской улице и достаточно своеобразная школа-студия МХАТ на Тверской. Позже приходит время, когда он уже играет в Театре на Таганке.

 

– Какой была тогда столица – бывшая «златоглавая»?

 

– Москва тех лет ещё сохраняла облик, который сформировался в тридцатых и сороковых годах. Например, район тех же Мещанских улиц со знаменитой церковью Филиппа Митрополита – закрытой на тот момент. Недалеко от Театра на Таганке находится церковь Успения в Гончарах, которая полностью сохраняла своё внутреннее убранство и была действующей – как и церковь Покрова Пресвятой Богородицы на Лыщиковой горе, которая находится чуть-чуть ниже, на Николоямской улице (в 1919–1992 годах – Ульяновская). Недалеко, в районе Яузского бульвара, есть церковь Петра и Павла близ Яузских ворот. А рядом с самим Театром на Таганке находится храм Святителя Николая на Болвановке, который подвергся типичному отношению к церквям. Несмотря на условный ремонт, который проводился внешне, была видна «мерзость запустения»: есть такое выражение, которое вполне сюда подходит. Не помню, что непосредственно располагалось именно в этой церкви, но в большинстве храмов располагались склады, мастерские, гаражи, иногда кинотеатры.

 

Храм Святителя Николая на Болвановке

 

Мне кажется, что Высоцкий, как большой художник, впитывал в себя всё, что его окружало – в том числе общение с людьми из поколения двадцатых-сороковых годов и эпохи, которая предшествовала его времени. Если помнить, что он учился в МИСИ на Спартаковской, то там как раз были рядом знаменитые храмы. После громкого сноса собора Петра и Павла на Преображенской площади кафедральным стал Богоявленский собор на Спартаковской улице, а сам снос стал отражением хрущёвской оттепели: именно с 1961-го по 1964-й год в Советском Союзе распространился, как я бы сказал, воинствующий атеизм. Он, к сожалению, привёл к тому, что некоторые, на тот момент действовавшие, храмы, были закрыты, а к оставшимся изменилось отношение. На этом фоне возникает коллекционирование предметов древнерусского и церковного искусства, обращение к вере, и как раз в этот период выходит фильм «Андрей Рублёв», созданный Андреем Тарковским в 1966 году.

 

– Значимое совпадение, без сомнений.

 

– Да, важное: это было обращение к истокам. Вместе с «Андреем Рублёвым», который изначально должен был называться «Страсти по Андрею», выходят монографии, посвящённые древнерусскому искусству, в том числе под редакцией Виктора Никитича Лазарева и Михаила Владимировича Алпатова. В этом была большая заслуга людей, которые стремились сохранить культурное наследие. Например, при прокладке Калининского проспекта была отреставрирована церковь Симеона Столпника на улице Поварской.

 

– Та самая, которая видна в фильме «Иван Васильевич меняет профессию»?

 

– Да. А если вернуться к тому, какие храмы действовали, кроме уже упомянутых, то это – церковь Николая Чудотворца в Кузнецах, в Вишняковском переулке, церковь Всескорбящих радостей на Большой Ордынке. В районе Арбата, который также связан с детскими годами Владимира Семёновича, действовала и сохранила своё убранство церковь Воскресения Словущего в Филипповском переулке и, конечно, на тот момент одним из самых почитаемых храмов Москвы оставался храм пророка Божия Илии в Обыденском переулке, вокруг которого сложилась особая среда.

 

– Какая?

 

– Это был круг, в который в основном входили представители старомосковской, я бы даже сказал, старорежимной Москвы. Там можно было встретить многих людей из прошлого. Туда, например, ходил мой двоюродный дедушка, Лев Николаевич Степанов – профессор Московского энергетического института. И ещё не могу не назвать церковь Тихвинской иконы Божией Матери в Алексеевском – она тоже не закрывалась. Эти храмы спасало в шестидесятых годах как раз их расположение на видном месте. Сносы храмов в Москве прекратились ещё в сороковых годах. Иногда благодаря заступничеству граждан, как это произошло с церковью Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Сотрудники МХАТа и Большого театра написали коллективное письмо с просьбой не закрывать храм, поскольку он никак не препятствует работе и проживанию в домах, которые расположены как раз по сторонам от этой церкви.

 

– Высоцкий упоминает о тех временах в своей «Балладе о детстве»: его личная судьба была неразрывна с судьбой современников.

 

– Да, это взаимосвязь очевидна – как и взаимосвязь театра и церкви, которая сложилась к шестидесятым годам. Именно музыкально-театральная культура была связана в этот период со многими темами в русском искусстве, в том числе с темой веры, с темой духовности. На мой взгляд, те места, которые я перечислил, и открытие музея Андрея Рублёва на этом фоне формируют некий образ города, в котором обнажалось некое противоречие существующей тогда реальности: старинная Москва противопоставлялась Москве респектабельной, модернистской, в которой разрабатывались грандиозные генеральные планы по возведению новых зданий.

 

– С 1964 по 1969 год была построена гостиница «Россия», ради которой пожертвовали Зарядьем.

 

– Да, но при этом вокруг гостиницы «Россия» за немалые средства были восстановлены старинные храмы. В этом были задействованы первые реставраторы государства – тот же Пётр Дмитриевич Барановский, к примеру. Причём эти храмы в Зарядье функционировали не как концертные залы, а как памятники истории и культуры. Посещали их те, кому хотелось совершить легальную миграцию в прошлое – как и суздальские святыни, ставшие популярными благодаря фильму «Андрей Рублёв».

 

 
Вид на Зарядье до строительства гостиницы «Россия»

 

– Скажите, а к каким храмам подходит знаменитая строка из «Моей цыганской» Высоцкого – «в церкви смрад и полумрак»?

 

– Я бы сказал, что – к закрытой ещё в тридцатых годах церкви Казанской иконы Божией Матери у Калужских ворот, которая вплоть до начала 1970-х играла роль кинотеатра «Авангард», снесённого при подготовке к приезду в Москву президента Ричарда Никсона. Церковь Казанской иконы Божией Матери – образ не просто заброшенного, а поруганного храма. Такие церкви, лишённые купола и колоколен, становились не только кинотеатрами, но и складами, гаражами, вытрезвителями, и любым здравомыслящим человеком, на мой взгляд, это могло расцениваться только как надругательство.

 

– И всё же, если воспринимать эту строчку о смраде в церкви буквально, то что может быть ещё одной привязкой к реальности?

 

– В бывшей Знаменской церкви Новоспасского монастыря, расположенного недалеко от Таганки, где находилась усыпальница Шереметевых, был устроен вытрезвитель.

 

Знаменская церковь Новоспасского монастыря

 

– Вот сюда как раз и мог попасть герой «Моей цыганской» после кабака с зелёным штофом.

 

– Вполне, и если говорить об этой стороне московского бытия, то под кабаками Высоцкий мог подразумевать кафе ресторанного типа или сами рестораны – например, те, которые были при гостиницах. Очень популярен был ресторан «Прага», а ещё – ресторан при гостинице «Москва». Однако существовали заведения и скромнее – многочисленные буфеты при кинотеатрах, которые служили местом встреч, и не только: сюда стремились, чтобы купить сырокопчёную колбасу, которую нельзя было купить в центре Москвы. А ещё, если мне не изменяет память, в таких буфетах часть алкоголя выставлялась на продажу, и это тоже привлекало посетителей. На улице Серафимовича был в «Ударнике» совершенно великолепный буфет – в нём бывали и мои родственники. Рестораны и буфеты принимали публику в таких творческих организациях, как Дом актёра и Дом литераторов. В ресторане гостиницы «Россия» перебывали многие москвичи – там устраивали праздники и играли свадьбы.

 

– Борис Николаевич, а были ли в Москве какие-то особенные, культовые «кабаки»?

 

– Да. Известный ресторан «Шатёр» на Чистых прудах, кафе на Патриарших прудах, «Рюмочная» на Новокузнецкой. В основном для кафе и ресторанов были выделены определённые места, как в парковых зонах. Всё было регламентировано. Таких сетей, как «Кофе Хауз», тогда не существовало, зато из заведений общепита были столовые, они располагались рядом с небольшими предприятиями или их отделениями. Было очень много пельменных – например, та, которая располагалась недалеко от Большой Якиманки, в первом Хвостовом переулке. Был ещё такой тип заведений, как бутербродные, но их насчитывалось в Москве лишь несколько. Была и «Шоколадница», но только одна: это знаменитое кафе располагалось у станции метро «Октябрьская», близ французского посольства.

 

– В своей книге «Владимир, или Прерванный полёт» Марина Влади упоминает ресторан «Арагви», где Владимир Семёнович расправился с её назойливым поклонником длинным свингом слева. Скажите, с каким настроением москвичи и гости столицы приходили в подобные заведения?

 

– В этот период специфика самих ресторанов предполагала базовое меню, и редко были рестораны индивидуальной кухни. «Арагви» в этом плане отличалась от других ресторанов – как и «Прага» и рестораны при гостиницах, потому что они были предназначены не только для советских граждан, но и для интуристов. Там просматривалась игра под западный стиль, атмосфера крупных столичных ресторанов отличалась от обстановки заведений среднего звена. В последних был отчасти отпечаток культуры столовых, и ресторан носил несколько дежурный характер. Разгуляться в нём было особо негде. Ощущение предсказуемости гасило эмоции, которые очень важны при посещении подобных мест. Это было очевидно даже для невзыскательного посетителя – и уж тем более для такого впечатлительного и зоркого человека, как Владимир Высоцкий.

 

 

Моя цыганская

 

В сон мне – жёлтые огни,

И хриплю во сне я:

– Повремени, повремени, –

Утро мудренее!

Но и утром всё не так,

Нет того веселья:

Или куришь натощак,

Или пьёшь с похмелья.

В кабаках – зелёный штоф,

Белые салфетки.

Рай для нищих и шутов,

Мне ж – как птице в клетке!

В церкви смрад и полумрак,

Дьяки курят ладан.

Нет! И в церкви всё не так,

Всё не так, как надо.

Я – на гору впопыхах,

Чтоб чего не вышло.

А на горе стоит ольха,

А под горою вишня.

Хоть бы склон увить плющом,

Мне б и то отрада,

Хоть бы что-нибудь ещё…

Всё не так, как надо!

Я тогда по полю, вдоль реки.

Света – тьма, нет бога!

А в чистом поле васильки,

Дальняя дорога.

Вдоль дороги – лес густой

С Бабами-Ягами,

А в конце дороги той –

Плаха с топорами.

Где-то кони пляшут в такт,

Нехотя и плавно.

Вдоль дороги всё не так,

А в конце – подавно.

И ни церковь, ни кабак –

Ничего не свято!

Нет, ребята, всё не так,

Всё не так, ребята!

 

            1968 г.

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в апреле 2024 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: