Там давно и очень давно

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за сентябрь 2025:

 

На чтение потребуется 53 минуты | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Я и мама, за спиной оставляя скрежет трамвая, входим в ворота. Базар. Все продаётся, даже скулёж щенка, поднятого над головами. Я голову задираю, рука – в руке мамы, которая ещё никогда не умрёт.

Я был во дворе, для игры в войну очень удобном, особенно у горы, за сараями. Мой командир кричал, что я только ранен, вражеский – что убит. Пока они спорили, сесть мне у сарая или навзничь свалиться, я мамин голос услышал и убежал.

Мы пришли купить курицу, к резнику отнести, он обратит её в мясо, которое сварится маминой бабушке: у неё праздник другой и еда тоже другая. Для этого и пришли, вместе пришли. А потом отнесём. Бабушка, мамина, не моя, положит мне руки на голову, и губы зашевелятся, но слов я не пойму. Лишь узнаю две родные жизни спустя: губы шевелились, благословляя.

 

Из мутного почти небытия: уже не образы – стёрлись, забылись – символы, пожравшие образы, живой крови испившие. Образы умерли. Символы живы. Как в бестелесном обнаружить предмет, увидеть, услышать, вдохнуть? Ведь то, что есть, не может не быть.

Что есть символ, как не умерший, свои пределы изживший, покинувший образ?

Я предпочитаю слова. Они – самое живое из мёртвого. А может – просто живое. Умирая, живое прорастает в живое. А слова и не рождаются, и не умирают.

С тех пор, как люди, научившие меня главным словам, из жизни ушли, я и людям предпочитаю слова, не говоря уже о событиях. В конце концов, что мне Гекуба, вторая жена Приама?

 

Там, на рынке, шум, тарарам. Взбесились символы, перемешались знаки судеб и событий, испугались и перепутались. А на мне ещё нет защитного панциря на голую душу нарастающего бытия.

Там, среди вздутых штанин, шуршащих подолов, шаркающих подошв, там вдруг с моим лицом вровень – небритая вонь папиросы, бритва улыбки, чёрные зубы. И в глубине, из тоски и отчаяния – слезящиеся глаза, просверк сверлящий.

 

И – из пространства, тоской аккордеон заглушая:

 

Друзья, купите папиросы,

Подходи, пехота и матросы.

 

И – я с этим один на один: рука моя руку мамы на миг потеряла, я один, и – мир против меня: скрипит, скрежещет, хрипит.

Лицо дёрнулось, оставляя улыбку, и с ним дёрнулись куклы на ниточке, оставляя пространство голым, один на один со мной, одиноким.

И – скрежет, взмах рук, заменяющих ноги. И слово из пустого пространства, неуклюжее слово, нелепое, злое, корявое.

Каракатица.

А может, это вовсе не слово?

 

Покатился, выбоины огибая.

Покатился, ноги идущие обгоняя.

Покатился, снизу вверх на них глядя.

Толпа перед ним расступилась. И – за ним, отрезая, сомкнулась.

 

Символом ночью вернулся, несущимся по лестнице, когда-нибудь узнаю, Потёмкинской. Кряхтит, скрипит, тарахтит, ход набирая, не коляска – базарная каракатица. Грохоча, катится по лестнице в море, и одновременно – назад, в стороны, ввысь, наполняя движением время-пространство, словно безымянные существа пророка ветхозаветного.

За человеком-коляской, за каракатицей, в цветах утопающий, с портретом посередине фыркает паровоз. Завидев человека-коляску, с грохочущим паром выпускает усы и несётся за каракатицей.

Человек сливается с лестницей, ныряет, мечется, а паровоз с ним играет: кошка за мышкой, мышка от кошки. Долго-долго усатое тараканище тешится, то приближаясь, то отпуская.

И в миг, когда настигает, всё вспыхивает лицом маминого отца, крошечной фотографией: молодое лицо, выступающее из душащей выцветшей формы солдата войны, с которой он не вернулся.

И – гномы с немецкого коврика на стене у кровати гонятся друг за другом, отталкиваясь руками, носятся по поляне, наловчившись не натыкаться на красно-молочные ноги, разбросанные на зелёной траве. Их беззвучное буйство слагается в случившиеся слова, выкатившиеся из вороньего проворного горла.

– Катится?

– Каракатица!

– Каракатица?

– Катится!

Жалобно катится каракатица.

Безжалостно катится каракатица.

Не знал я, что это такое – неуклюжая каракатица. Но знал, что не скачет, не прыгает, уверен был: каракатица катится.

И до сих пор я не знаю. И до сих пор я уверен.

И она ведь не знала, что есть лебеда. Но, что лопухи и лебеда – была уверена абсолютно.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в сентябре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: