Разговор у костра

 

Основано на реальных событиях

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за октябрь 2026:

 

На чтение потребуется 4,5 часа | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Дни тянулись один за другим и давили на психику унылым однообразием. Прогулка в любую погоду, передачи мне и моему сокамернику и, конечно, мышь. Она оказалась не одна, чуть позже я заметил несколько серых мышат, высовывавших любопытные мордочки из разных углов и щелей.

В одной из передач, выражаясь языком сидельца, мне зашло полкило арахиса в белой глазури. Когда я доставал пакет, он порвался, и несколько орешков, ударившись о кафельную плитку, закатились под кровать

Ночью мыши устроили с ними игру в футбол. Один мышонок, схватив арахис, помчался с ним через всю камеру, за ним ватага других. Отобрав орешек, уже другой с огромной скоростью нёсся обратно. И так полночи.

Приходили передачи и полковнику. По количеству продуктов и их стоимости было заметно, что собрать передачу жене полковника было совсем не просто.

– Ну дурёха, опять не тот чай положила и сухари не те.

Я не выдержал.

– А ты много ей денег оставил, чтобы она тебе «центра» слала: тушёнку, сгущёнку, сигареты с фильтром? А ей, кроме тебя, борова, нужно ещё семью содержать.

– Товарищ майор! Прошу, нет, требую от вас соблюдать субординацию, я старше вас и по возрасту, и по званию!

Я опешил от такой наглости.

– Полковник, а ты не забыл, где мы находимся? На строевом смотре у тебя в дивизии? Ты здесь такой же зэк, как и я. Может, прикажешь ещё тебе козырнуть? Ты уже никто, полковник. Пройдёт суд, сдашь ты своих подельников, лишат тебя воинского названия вместе с наградами, честно заслуженными, ну, соответственно, и военной пенсии. И через некоторое время ты в швейном цехе, с биркой на груди будешь на машинке строчить варежки за пять копеек пара. Продал ты своё звание, честь и достоинство за кучу бумажек Российского банка.

Полковник некоторое время лежал на спине, уставив взгляд в верхнюю койку, затем повернулся на левый бок и заплакал. Не в голос. Догадаться, что он плачет, можно было только по подергиванию плеч. И мне впервые стало жалко этого уже немолодого мужчину. Срок светит ему от восьми лет, сумма ущерба просто катастрофическая. И вся поддержка у него – супруга и трое детей, которых ещё нужно поднимать. А будет условно-досрочное освобождение или нет – очень спорный вопрос. Нужно было как-то сгладить ситуацию.

– Слышишь, Петрович, прости, не сдержался. Мне сало передали с чесноком, а я его не очень. И чай листовой, сахар-рафинад, хлеб чёрный, давай я с тобой поделюсь. Ты не против?

Судороги на койке прекратились, из-под одеяла вылезла рука, потянулась за полотенцем. Вытерев лицо, полковник сел, глаза были заплаканы, покрасневшие.

– Сало, это здорово. Хочешь, покажу, как мы его употребляли, будучи курсантами?

– Покажи.

– Только для этого нужно форточку открыть, чтобы в камере зиму сделать.

– Зачем ещё?

– Делай как я говорю.

Я потянул за верёвку, открылась форточка, и в камеру хлынул морозный воздух.

– Одевайся теплее, пусть камера на часок вымерзнет.

 

Через час, когда от мороза зуб на зуб не попадал, я хотел закрыть форточку, Петрович запротестовал.

– Ты что, мороз – это самый нужный элемент. Кипяти воду, доставай сало, чай и сахар.

Пока я перебрасывал кипятильник из одной алюминиевой кружки в другую, в простонародье называемой «зэчкой», Петрович суровой ниткой, чтобы не просить нож у коридорного, аккуратно резал сало и хлеб, причём толщина сала ненамного отличалась от толщины хлеба.

– А соль с сала не нужно счищать?

– Не-не-не. Всё испортишь! Вода закипела, теперь по две чайной ложки чая с верхом, пусть заваривается пять минут, ни минутой больше, ни минутой меньше. Есть. Теперь сахар давай, по шесть, нет, по восемь кусков и размешивай до полного растворения. Сделано. Теперь одеваем куртки, шапки и, главное, перчатки, голыми руками кружку не возьмёшь. Форточку не закрывать. Садимся за стол, и делай как я.

Петрович откусил хлеб с салом, запил чаем, по лицу растеклось блаженство.

Я попробовал.

– Действительно, здорово.

– Мы так после лыжного кросса в Ярославле подкреплялись, когда ещё курсантами были. Мороз. Молодые крепкие ребята в сапогах на лыжах, десять кэмэ кросс, а затем чай с салом и чёрным хлебом.

– За науку, Петрович, отдаю тебе всё сало, делюсь сахаром и чаем, спасибо от души. Я такое пробую впервые. Форточку можно закрывать?

– Конечно, закрывай. Но прошу запомнить одну истину. Лучше болеть воспалением лёгких, чем туберкулёзом. Но для того чтобы не болеть вовсе, нужен постоянный приток кислорода.

– Уж чего-чего, Петрович, а кислородом я надышался вдоволь. На троих хватит.

– А чем я могу тебя угостить? Тебе дачки вон какие заходят.

– Не нужно ничего. Почитать ничего нет?

Книги в следственном изоляторе были и очень неплохие, но за ними выстраивалась целая очередь желающих.

Порывшись в своей тумбочке, Петрович извлёк на свет две книги, обёрнутые в газеты.

– На, посмотри, подойдут такие? Если подойдут – дарю!

 

Одна книга оказалась Евангелием. Другая – православным молитвословом. Я начал с Евангелия. Читал я его первый раз в жизни. Я стал читать лежа, как обычно читал художественные книги, затем сел на кровать, после перешёл за стол. За два дня я прочёл эту Книгу и стал читать вновь.

В одном месте, когда ученики подошли к Иисусу и спросили, чем им накормить народ, Господь сказал им – вы дайте им есть. У одного мальчика есть пять хлебов и немного рыбок. И вот, когда я прочёл слово «рыбок», со мной произошло то, чему я ни тогда, ни спустя долгое время не смог найти объяснения. Я упал на кровать, укрылся с головой одеялом, и меня сотрясли беззвучные рыдания, со мной происходило то же самое, что недавно было с Петровичем. Он читал газету, сидя на своей койке. Заметив, что со мной происходит что-то непонятное, спросил:

– С тобой всё нормально? Может, воды, или врача позвать?

Я просто поднял руку. В себя пришёл, только когда в очередной раз хлопнула кормушка, и баландер прокричал:

– Ужин!

Свою трапезу, если её так можно было назвать, я отдал Петровичу вместе с хлебом. Сам встал, долго умывался холодной водой по пояс, после растёрся насухо вафельным полотенцем со штампом «ИЗ». И сел читать дальше. Почти в самом конце я обнаружил лист белой бумаги, исписанный с обеих сторон аккуратным женским почерком и сложенный вчетверо. Начав читать, понял, что письмо было адресовано Петровичу. Письмо я отдал ему утром, после завтрака.

 

– Что это? – удивленно спросил полковник, уставившись на листок.

– Адресовано тебе, я не читал.

Полковник быстро прочёл письмо, начал быстро ходить по камере, затем сел на койку, обхватил голову обеими руками и завыл. Затем стал биться головой о железные стойки кровати. Мне пришлось завалить его на спину и связать руки полотенцем, ударив кулаком по решетке двери, вызвать контролера.

– Что случилось? – открыв кормушку, спросил сотрудник изолятора.

– Человеку плохо. Врача вызовите, пусть успокоительного возьмет. Истерика.

Когда фельдшер ушла, я присел к Петровичу на койку.

– Ну, как ты, отошёл?

Петрович, с глазами, красными от слёз, продолжал всхлипывать.

– Представляешь, после того, как я обошёлся с женой и детьми, ты представляешь, Серёжа, она продолжает молиться за меня и просит Бога, чтобы я быстрее оказался на свободе. И ещё у неё онкология, уже неоперабельная. Она всё знала и молчала, а я бриллианты дарил, сука, я сука.

Я сидел рядом с ним, молчал и не мог подобрать слов для успокоения.

– Петрович, я прожил сорок с небольшим и не знал, что у меня есть взрослый сын. Сын настолько взрослый, что воюет в Чечне. Воевал. Он был женат, есть жена, сын родился. Меня с моей группой отправили в горы ликвидировать боевика. B это селение, где мы должны были провести операцию, привезли моего сына, чтобы казнить, и казнь записать на видео с целью последующей перепродажи шейхам.

– И что дальше?

– Был бой. Сына мне удалось забрать, но через неделю в госпитале он умер. Его увидели мои родители, его мать, жена, он увидел своего сына, который только что родился. Я не верю в случайности. И то, что ты оказался в этой камере с этими книгами, тоже неслучайно.

– Да, вот дела, а мне что нужно делать?

– Решить самому, как ты хочешь поступить. Остаться сидеть в тюрьме, срок, сам сказал, от восьми лет начинается, а твои товарищи, подельники, будут продолжать грабить армию, пацанов, которые за копейки рискуют своими жизнями. И не строй себе иллюзии, что из ворованного что-то перепадёт тебе и твоим детям. Или они постараются тебя из зоны пораньше вытащить. B их интересах, чтобы ты там остался навсегда. Вспомни, сколько таких случаев было. И адвоката они тоже тебе нашли. Ведь так? Я не прав?

– Прав, Серёжа, полностью прав. Так что же делать?

– С адвокатом я постараюсь тебе помочь. Сегодня будет мой знакомый контролёр, даст телефон, я позвоню другу. Дам твои данные. Адвокат придёт, а дальше вы с ним сами решать будете, как получить меньше срок и быстрее увидеться с семьёй.

 

Через два дня полковник Павлов беседовал с адвокатом, которого нашёл и оплатил его услуги мой друг Бестужев. А ещё через день открылась с надоевшим скрипом решётка, затем входная дверь и коридорный назвал мою фамилию.

– На выход!

И вновь лабиринты бетона и металла. Проходя мимо окна, из которого был виден стадион, я обратил внимание, что трава ещё подросла и стала зеленее. В тюремном дворе стояла чёрная Волга 3102, полностью тонированная. В машину меня усадили двое конвойных, вооружённых пистолетами, предварительно застегнув на мне наручники. На переднем сиденье рядом с водителем сидел майор, которого я где-то видел.

Я уже привык, что спрашивать, куда везут, когда приедем, у сотрудников службы исполнения наказаний бессмысленно. Но здесь майор повернулся ко мне и с улыбкой произнёс:

– Сергей Иванович, едем в Пентагон. Сам хочет вас видеть.

Вот это было неожиданно. Сам – это выше высшего. Генерал армии, начальник нашего управления. Выше некуда. Когда заехали во двор, майор то ли попросил, то ли приказал снять с меня наручники. Конвой нехотя подчинился. И дальше пошли мраморные ступени на лестницах, гулкие коридоры с блестевшим, видно, только что натёртым паркетом и жалюзи на окнах. Майор быстро шёл впереди и закрывал открытые двери кабинетов. Зайдя в приёмную, майор подошёл к полковнику, что-то негромко сказал. Мне послышалось слово «Доставлен». Полковник кивнул и поднял трубку коммутатора.

– Да, есть, так точно.

– Конвой остаётся на месте. Bы, – он кивнул мне, – проходите.

 

Я зашёл в кабинет через две массивные двери. В этом кабинете мне приходилось бывать. Нечасто, но приходилось. Длинный стол с двумя рядами стульев, задвинутых до самых спинок. Стол покрыт зелёным сукном. Hапротив каждого стула лежала стопка бумаг. За массивным столом коричневого цвета стояло кресло, на стене висели портреты министра обороны и президента.

В кресле, покачиваясь, сидел генерал армии.

Это был настолько высокий кабинет, что, как сказал один из героев советского фильма, Магадан был виден из него как на ладони.

– Хорош. Рассказывай, как ты завалил операцию по ликвидации террориста?

– Здравия желаю! Я уверен, товарищ генерал армии, что вам уже не раз докладывали, причём из самых разных источников, поэтому мне добавить нечего.

– Сын действительно твой?

– Мой, товарищ генерал армии.

– Интересная вещь получается. Террориста, фото которого вы со своей группой изучали несколько дней, ты то ли не разглядел, то ли не был уверен, что это он, то дым помешал. А вот сына, которого не видел двадцать лет, и вообще не знал о его существовании, ты узнал сразу? Можешь объяснить?

– Постараюсь, товарищ генерал армии. Я видел, что привезли нашего солдата, чтобы обезглавить и записать на видео. Мой долг офицера был в первую очередь спасти нашего солдата. А ликвидировать цель, полагал, ещё будет время.

Генерал стучал пальцами по портсигару, лежавшему перед ним на столе.

– Ликвидатор, понимаешь. В этом бою, который ты успешно организовал, среди трёх десятков погибших боевиков оказался родной брат этого террориста. Так что похороны на следующий день состоялись, приехал брат погибшего, командир армии Дудаева. Получил пулю в голову, но остался жив, сейчас ему в Турции поставили титановую пластину в череп. Скоро объявится на наших просторах, и вновь жди беды.

– Разрешите вопрос, товарищ генерал армии?

– Валяй, чего уж там.

– А как бы вы поступили на моем месте, товарищ генерал армии?

Генерал повернул ко мне портрет, стоявший у него на столе. На меня смотрел улыбающийся парень с погонами капитана. Генерал встал из-за стола, подошёл к окну, заложив руки за спину. Долго смотрел.

– Мой сын, Сергей, сгорел заживо в БМП. На сороковой день ушла жена. Так что пусть каждый будет на своём месте. И не у меня одного, у Кости Пуликовского, и ещё десяток таких отцов наберётся. Дети за нашими генеральскими спинами не отсиживались. Твой хоть неделю в госпитале пожил. Я все знаю. Обязан знать. Не смогли остановить заражение крови. Выпьешь со мной?

– Не откажусь, товарищ генерал.

Генерал достал из стола бутылку, нажал на пульте кнопку.

– Зинаида Петровна, принеси, пожалуйста, чего-нибудь, сама знаешь чего.

 

Спустя некоторое время в кабинет вошла женщина лет пятидесяти, про которых раньше было принято говорить, со следами былой красоты. В чёрной ниже колен юбке, белоснежной блузке, длинные чёрные волосы туго собраны в узел на затылке и перехвачены чёрным жгутом. Лёгкий макияж, едва различимый аромат очень дорогих духов. Она принесла поднос с тремя тарелками, шпроты, дольки лимона, сыр, несколько кусочков серого хлеба. Негусто для угощения генерала армии.

– Подходи ближе, чего там уселся, как корреспондент газеты «Красная Звезда»? Мне, что ли, к тебе подходить? Много чести будет. Я пью водку, а то понавезли всякого там виски, гадость, дрянь, бабский напиток. Чтобы напиться, нужна водка, чистая, как информация из проверенного источника. Водка заложена в ДНК русского человека. Пьём, когда радость, пьём, когда горе, когда беда. Ну давай, за сыновей наших, не чокаясь. После первой только проходимцы закусывают. Царство небесное! Пусть сверху нас прикрывают. Я позвонил, чтобы парня твоего к ордену Мужества представили. Посмертно. До последнего пацан отстреливался. В том, что ты на свободу выйдешь, и его заслуга немалая. У тебя внук, слышал, есть?

– Так точно.

– Брось, заладил, так точно, никак нет. Hе на плацу. Давай по второй. Воевавшие сыновья не воевавших отцов. Это про меня, ты-то воевал. Значит так, давай ещё по одной, потом.

Положив на кусочек хлеба сардину (оказалось, вместо шпрот были сардины), генерал впервые закусил после трёх рюмок.

– Сожрать мы тебя не позволим. Рылом не вышли, облизнутся.

Генерал показал в направлении площади кукиш.

– Я поднял твоё дело, настоящий боевой офицер, не размазня, и вся география боевых точек – твоя. Но из армии придётся уйти. Выслуга лет позволяет. Да и время сейчас смутное, возможно, я сам последние дни в этом кабинете досиживаю. К власти пришли люди, не служившие ни одного дня в армии. Коммерсанты. Слово такое, раньше спекулянтами называли: срок и тайгу валить. Что может коммерсант? Только украсть и продать. И спецназа твоего больше нет, запущен процесс расформирования, заменяют на силы специальных операций. Вот вопрос у меня один. Когда большая война начнётся, а она начнётся, поверь, не за горами она, я знаю. C кем эти воевать будут? Вспомнишь мои слова, когда страна в очередной раз кровью умоется. Поэтому отдыхай, набирайся сил, работу на гражданке ищи, не найдёшь, мы поможем. Будешь уходить, визитку возьмёшь в приёмной. Давай ещё по одной, чтобы мы всегда побеждали. Вопрос. Генерал Бестужев кем тебе приходится?

Я с удивлением пожал плечами.

– Никем, товарищ генерал армии. У меня есть друг Роман Бестужев, а генерал мне не знаком.

– Роман его сын.

Бестужев, тихоня, надо же, словом не обмолвился.

Вошла, точнее, ворвалась Зинаида Петровна. Kто, интересно, она по званию, – полковник?

– Молодой человек, надеюсь, вы соизмеряете свой возраст и здоровье? Уже вторую начали.

Генерал с нежностью смотрел на неё, подперев рукой щёку.

– Зинаида Петровна, какие кадры уходят, с кем мы остаемся? Какой молодец, каким зашёл, таким и выйдет.

Когда, пошатываясь, я зашёл в камеру под удивленным взглядом полковника, сел на кровать, затем упал на подушку.

– Ужин себе заберёшь.

 

Утром, после проверки, распахнулось окошко кормушки, назвали мою фамилию.

– С вещами на выход!

– Так, Петрович, продукты в моей тумбочке все твои, поступай по своему усмотрению. Мышь не обижать. За книги спасибо, но я на воле их куплю в первом же храме. Я хочу тебе сказать, что эти книги меняют мировоззрение человека, его сущность, не мгновенно, но постепенно, шаг за шагом. Возможно, поэтому твоя супруга и передала их тебе, чтобы ты стал читать и, может быть, что-то понял. Начнёшь читать, поймёшь, что я прав. Телефон мой запиши, звони, если что вдруг понадобится. Ну, извини, если что было не так.

– А ты, что, уже всё?

– Не знаю, пока с вещами на выход.

 

Миновав череду лестниц и коридоров, я оказался кабинете следователя.

– Ну вот и снова здравствуйте, Сергей Иванович.

– И вам того же.

– Ваше дело закрыто. За отсутствием в ваших действиях состава преступления, предусмотренного статьями Уголовного кодекса, но это уже не важно. Распишитесь, что ознакомлены, вот здесь, далее на каждой странице внизу. А так эта папочка могла потянуть лет на десять, не меньше. Но решение принимаем не мы, простые смертные, а наше руководство. Наше и ваше. Всё, нигде не пропустили? Сейчас ещё раз проверю, вроде нет. Да, Сергей Иванович, тут еще очень интересный момент образовался. Есть заключение ДНК-экспертизы по биологическому материалу вашего предполагаемого сына, Николаева Владислава Сергеевича, и вашего материала. Очень интересное заключение. Не хотите взглянуть?

Я пристально посмотрел на следователя. Hе знаю, что он увидел в моих глазах, но взгляд опустил.

– Не хочу. Мне абсолютно неинтересны выводы ваших специалистов, я уверен, что это мой ребёнок, поэтому, если подписывать больше нечего, давайте перейдём к следующему этапу.

Следователь вновь пристально уставился на меня.

– Теперь я понимаю, чем руководствуются ваши командиры, отбирая офицеров в войска специального назначения Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооружённых сил. Теперь понимаю. Не смею задерживать. Вот постановление о прекращении уголовного дела. Счастливого пути, Сергей Иванович, в вашей дальнейшей, гражданской жизни.

Быстро же они всё узнают.

Уже известно, что с военной службой у меня почти всё закончено.

 

Получив вещи, расписавшись в получении, одев крестик с цепочкой, уложив спортивный костюм и борцовки в сумку, с которой меня привезли в следственный изолятор, пройдя несколько решёток с электрозамками, я предстал перед дежурным по КПП. Усатый капитан нарочито долго читал постановление, сверял документы с моей внешностью.

Затем, убедившись, что перед ним стоит именно тот человек, который должен быть освобождён, нажал кнопку.

Щёлкнул электрозамок, открылась решётка, затем распахнулась дверь, ведущая на улицу.

Я толкнул её. И на меня хлынула весна!

В нескольких метрах от КПП стояла мама, утирая слёзы, Вика, улыбавшиеся Ленка и мой друг Бестужев. Мои самые близкие, самые родные люди. Я не слышал, что они говорили, говорили вразнобой, волнуясь. Отчётливо разобрал только голос Вики.

– Бог меня не услышал.

– Почему ты так решилa?

– Я просила его, чтобы тебя посадили. Надолго. Я бы к тебе приезжала, тут свидания дают, длительные, короткие. Лучше сидеть в тюрьме, чем возвращаться в тот ад.

– Бог тебя услышал, моя любимая, из армии я уволен. Скоро я буду гражданским пенсионером.

– Скажи ещё раз, пожалуйста.

– Что?

– Как ты меня назвал?

– Моя любимая.

 

Метрах в трёхстах от нас стоял грузовой армейский «Урал» с бортовым кузовом, капот машины был поднят, под ним чем-то занимался коренастый солдат-водитель. Дверь кабины была открыта, в кабине сидел молодой солдат-срочник в бронежилете, разгрузке, с торчавшими вверх магазинами от автомата, который прикладом стоял на полу, придерживаемый ногами.

Меня ударило словно взрывной волной. Влад! Я не понимал, то ли я кричу, то ли собираюсь закричать. Водитель захлопнул капот, быстро заскочил в кабину, хлопнула дверь, машина взревела, со скрежетом включилась передача, солдат-мальчишка в зимней шапке-ушанке, сдвинутой на затылок, захлопнул свою дверь, помахал мне рукой, грузовик взревел ещё раз, выпустил клубы сизого дыма, и, набирая скорость, скрылся за поворотом следственного изолятора Матросская Тишина.

А я стоял и смотрел вслед, осознавая нереальность происходящего. Нереальность, того, что я на свободе, или того, что меня таким образом встретил мой единственный сын. Как и обещал мне во сне. Только сейчас я вспомнил, что сегодня у него сорок дней. Наверно, Господь услышал его молитву, и я получил освобождение именно в этот день.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в октябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: