Разговор у костра

 

Основано на реальных событиях

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за октябрь 2026:

 

На чтение потребуется 4,5 часа | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Сидя в машине на заднем сиденье, я достал из пакета альбом с рисунками Влада. На каждом листе главным персонажем был я. Папа сыну покупает ящик мороженого, папа покупает велосипед, папа с Владом на рыбалке. Папа бьёт хулиганов. Папа, мама и Влад на море. Перекладывая лист, я заметил на обратной стороне надписи шариковой ручкой. «Ветер с моря дул, ветер с моря дул, – пап, эта песня интересна тем, что здесь все слова повторяются дважды, – я как будто услышал голос Влада. – А ещё интересна тем, что под эту песню я первый раз в жизни пригласил на медленный танец девочку. Лизу. В которую был влюблён с восьмого класса, когда их к нам в школу из детдома перевели учиться.

С правой стороны дороги росли кусты и деревья. Мне нужно было выйти. Какая-то сила вытолкнула меня из машины. Увидев поворот направо, я попросил брата свернуть. Выйдя из машины, я в кителе, с орденами и медалями пошёл в поле, занесённое снегом. Когда стал проваливаться в снег по колено, с размаха, не опираясь на руки, рухнул в снег. И завыл. Не заплакал, не зарыдал. Именно завыл. Я только теперь осознал, кого я потерял в жизни. И что жизнь моя прошла впустую, я выбросил свою жизнь как окурок. Я грыз зубами этот холодный колючий снег, разрывал его руками, хотел закопаться глубже, я глотал этот снег, становившийся льдом у меня во рту. И не мог остановиться. Не мог успокоиться. Я не слышал шагов, почувствовал только, как на меня всем телом упала Вика, прижалась ко мне.

– Серёжа, миленький, родной, успокойся, у тебя есть внук. У нас есть родители и бабуля. Я молю тебя об одном, успокойся. Поднимись, пожалуйста, пойдём в машину, если не пойдёшь, я останусь с тобой и замёрзну.

Я вдруг почувствовал, как она всем телом впитывает мою боль. И стал приходить в чувство. Сел, умылся снегом, отряхнулся, очистил себя от снега и, поддерживаемый Викой, побрёл в машину.

 

Едва я захлопнул за собой дверь, отец, сидевший на переднем сиденье, протянул мне стакан водки, наполненный доверху.

– Пей.

– Да не хочу я, пап.

– А я говорю, пей, так надо.

В руках он держал чашку и пирожок.

– Девчонки в столовой целый пакет положили, неделю есть будем.

Я выпил, стал вяло жевать пирог.

– С повидлом.

– Там поварихи волшебницы, что ни блюдо – пальчики оближешь.

Водка огненным шаром прокатилась у меня изнутри, и я стал потихоньку ощущать, что успокаиваюсь.

– Вике налейте.

Отец протянул чашку с водкой. Она на минуту замешкалась. Было видно, что этот напиток ей мало знаком. Но, взглянув на меня, она решительно проглотила всё, что было в чашке. На мгновение показалось, что она перестала дышать.

Отец молча протянул ей воду, улыбнулся и сказал:

– Видишь, а женщины думают, что мы мёд пьём.

– Пап, а пап.

– Что?

– Давай споём, нашу.

– Давай, Сашка с Викой пусть подпевают, ты начинай.

– Не смогу, пап, с голосом что-то. Давай ты.

И отец запел, а я подхватил вторым голосом.

– Ой, то не вечер, то не вечер. Мне малым-мало спалось. Мне малым-мало спалось, ой да во сне привиделось.

– Пап, у нас же все воевали?

– Все. Дед три войны прошёл: финскую, отечественную, японскую. Я застал события в Венгрии и в Чехословакии. Но ты за всех отвоевал.

Звучала песня, по шоссе неслось авто, в котором ехал я и близкие мне люди.

 

Я на свой девятой модели подъезжал к месту службы. Отстояв положенные полчаса в извечных московских пробках и пару раз чертыхнувшись на особую московскую манеру организовывать заторы на ровном месте, я выехал на прямую дорогу, ведущую к моей части.

Брат и отец вернулись домой, мама осталась помогать невестке управляться с правнуком. Вика на пару дней умчалась в Питер проведать бабушку, решить вопрос с отпуском и вернуться в Москву. Бестужев, с которым я напоследок обнялся, отстранившись, сказал:

– Я на месте. Освобожусь – приеду. Если ты раньше, жду в гости. Хочешь – приезжай с Ленкой, думаю, им с Сюзанной найдётся о чём поговорить.

– А она что, здесь?

– Сегодня прилетает.

Последнюю фразу Бестужев произнёс без энтузиазма, чувствовалось, что он не особо рад встрече со своей женой. Но спрашивать о таких моментах было непринято, по крайней мере, в той среде, в которой мы с Бестужевым были не один год.

 

Припарковав машину на свободное место, я боковым зрением увидел черную «Волгу 3102» с тонированными донельзя передними и задними стёклами. Машина была без номерных знаков. На таком транспорте изредка, от случая к случаю, появлялись контрразведчики, и их приезд, как правило, не сулил ничего хорошего. Захлопнув дверь, повернул ключ. Сигнализацией обзавестись так и не удалось. Забросив на плечо спортивную сумку, отправился на КПП. В «Волге» одновременно открылись три пассажирских двери, и, словно черти из табакерки, появились трое крепких мужчин лет тридцати-тридцати пяти.

Когда я подошёл ближе, поравнявшись с ними, двое предъявили служебные удостоверения.

– Капитан Володин, капитан Сергеев, Федеральная служба безопасности.

– Товарищ майор, вы задержаны, прошу следовать за нами.

Спрашивать причину задержания было глупо. Я, пожав плечами, опустил сумку на асфальт, которую тут же подхватил один из сопровождавших.

Я сел на заднее сиденье, по бокам уселись сотрудники, третий, по-видимому, старший, сел рядом с водителем, повернулся ко мне.

– Сергей Иванович, попрошу ваше служебное удостоверение.

– Дело в том, что у меня его нет и никогда не было.

– Почему?

– Потому что у нас есть только удостоверение личности офицера, возьмите.

– Оружие, боеприпасы есть?

– Нет.

– Что в сумке?

– Спортивная форма, прибор ночного видения, отчёт о последней командировке.

– Что же так печально, Сергей Иванович, может быть, крайней?

– Возможно.

 

Машина неслась по Москве, водитель установил на крыше так называемую «люстру», устройство со световой и звуковой сигнализацией. И, пролетая через перекрёстки на красный свет, ставил в ступор гражданские автомобили и распугивал пешеходов. Спрашивать этих офицеров было бесполезно только по одной причине: они сами ничего не знали. Им была дана команда задержать и доставить, а следственные действия будут проводить уже другие. Машина въехала во внутренний двор следственного изолятора, если мне не изменяла память – Матросская Тишина. «Волга» остановилась, я вышел из машины, офицеры передали сотрудникам охраны мою сумку и документы.

– Прошу следовать за мной, руки назад.

Я оказался в комнате или камере проведения досмотров.

– Сумку на стол. Раздевайтесь.

Досмотр или обыск проводили двое служивых в синих халатах и белых матерчатых перчатках. Я стоял в трусах, босиком на кафельном полу, наблюдая, как роются в моих вещах. Досматривали очень тщательно, ощупывали каждый шов, воротники, складки, пуговицы. Попросили снять трусы, через пару минут вернули и разрешили надеть.

– Форму военную необходимо сдать. Переоденьтесь в спортивный костюм. Кроме сапог, есть другая обувь?

– Борцовки.

– Хорошо, не придётся из сапог супинаторы вырывать. Часы, серебряный крестик на цепочке тоже придётся сдать. Попросите, чтобы передали деревянный на простой нитке.

Все вещи вместе с сумкой были сданы по описи, один экземпляр отдали мне. В обоих я расписался, предварительно внимательно прочитав.

Затем – осмотр врача или фельдшера, весьма поверхностный, анализ крови на ВИЧ, СПИД, гепатит. После – душ. В душе, кроме меня, никого не было.

Вытершись докрасна казённым клетчатым полотенцем со штампом «ИЗ», я надел спортивный костюм. Получив матрас и постельные принадлежности, я начал шествие по знаменитой тюрьме. Сопровождал меня контролёр с рацией и огромной связкой ключей.

– Стоять. Прямо. Стоять. К стене. Прямо. Стоять. Проходим. К стене. Проходим.

Контролёр открыл камеру, решётку.

– Заходим.

 

В камере было окно, расположенное под самим потолком, перед окном была решётка. Собранные из железных пластин две двухъярусные кровати. Стол, две скамейки. Умывальник и туалет, отгороженный от основной части камеры кирпичной кладкой. Возле умывальника виднелась вмурованная в стенку розетка. Над входной дверью, точнее, решёткой перед дверью горела лампа дежурного освещения, почти как в казарме военного училища, только размеры другие.

Камера была пуста. Выбрав нижнюю койку, я бросил матрас, заправил две простыни, одеяло, натянул на подушку наволочку и улёгся головой к окну. Кровать возмутилась скрипом пластин и затихла, приняв груз моего тела. Всё лучше, чем в сугробе возле «договорного» аула. Закрыв глаза, я только сейчас понял, как устал. В мыслях было только одно: причина моего нахождения здесь – это провал задания, ради которого в горный район была отправлена моя группа?

Я решил, что подумаю об этом позже. А сейчас спать. Господи, хоть бы кого не закинули. Как хорошо побыть в одиночке. Не в смысле в одиночной камере, а одному. Собраться с мыслями. Взвесить все «за» и «против». Но это всё потом. А сейчас спать.

 

Но заснуть не давала навязчивая мысль. Я никогда не приезжал самым первым на службу. Возможно, потому что жил дальше всех. Наверняка кто-то приехал пораньше, и опера из «Волги» сто процентов зашли к руководству, предъявили соответствующие бумаги и объяснили цель своего прибытия. Зашли они через КПП, не по воздуху же пролетели. В части дежурный, помощник дежурного, в любом случае уточнили бы цель прибытия. Могли бы предупредить. Могли. Но не предупредили. Я понял почему. В наших венах глубоко укоренился страх ещё с тридцатых годов, страх перед чёрными машинами, «воронками».

Офицер спецназа, способный сражаться один против десятка боевиков, становился беспомощным перед сотрудником из контрразведки или военной прокуратуры. Что это, трусость или предательство? Я полагал, что Господь отведёт мне достаточно времени, чтобы во всём разобраться. В любом случае, кто-то из сослуживцев позвонит Ленке-соседке, та свяжется с Бестужевым, и всё пойдёт как нужно. С чего начинать? Наверно, с адвоката.

Я заснул, первый раз спокойно за все время. Просто упал в сон, как в облако.

 

Разбудил лязг «кормушки».

– Обед. Подходи за пайкой.

– Не хочу. Отдай кому-нибудь.

В кормушке показалось лицо баландера, осуждённого, оставленного при следственном изоляторе развозить питание, именуемое баландой.

– Не дури. Тут нормальная пайка: щи, каша с мясом, белый хлеб, компот.

– Я сказал – не голоден.

И снова спать. Вечером вновь была попытка заставить меня взять ужин. Я отказался и на этот раз. Через некоторое время сработала сигнализация, по коридору раздался зычный голос:

– Подготовиться к проверке.

Открылась дверь с металлическим лязгом, затем решётка, в камеру вошли несколько сотрудников. Профессионально отметил, что все были без оружия. У одного, с майорскими звёздочками, была красная повязка на левой руке.

Майор представился.

– Дежурный помощник начальника следственного изолятора майор Каменев. Прошу объяснить причину отказа от пищи.

– Да, не хочу просто. Может человек не хотеть есть?

– Не может. В следственном изоляторе это чрезвычайное происшествие. Мы обязаны перевести вас в одиночную камеру, и сотрудники обязаны опросить вас, почему вы отказываетесь от приёма пищи.

– Я завтра буду принимать пищу. Никаких претензий ни к качеству пищи, ни к условиям содержания у меня нет.

 

Дождавшись, пока с лязгом и грохотом закрылись двери и решётки, я вновь упал на свою койку. Сегодня была пятница, допросы начнутся в понедельник, и главным вопросом у следователя будет только один. Почему я не ликвидировал родственника террориста номер один. «Ликвидировать отца» у разработчиков отдела планирования боевых операций язык не поворачивался. Проще было заменить на слово «родственник». И остаться чистенькими. Всю грязную работу выполняли мои ребята вместе со мной. И виноватыми всегда оставались только мы.

Но это были задания по защите интересов Родины. Той Родины, которая разогнала армию, флот. Bсе пункты приёма металлолома были завалены новенькими, только сошедшими с конвейера танками, БТР, БМП. Вырастали поколения лётчиков, ни разу не поднимавшихся в воздух. Той Родины, которая создала преступную организацию, придала ей статус суверенной республики, а когда бандитам, ставшим во главе этого квазигосударства, стало мало места, решила её ликвидировать, отправив необученных, необстрелянных, кое-как вооружённых пацанов восстанавливать конституционную справедливость. И Россия захлебнулась в крови.

У меня было двое суток, чтобы найти ответы на те вопросы, которые мне приготовили следователи. Но я не хотел об этом думать. Я наслаждался тишиной, изредка разрываемой лаем собак и срабатывающей сигнализацией. Я думал о Владе, родителях, Вике, брате, Бестужеве, стоял перед глазами отец Василий. Я знал, я был уверен, что он за меня молится, и поэтому со мной ничего не должно было случиться. Силу его молитвы я видел. А если и случится, то в той мере, которую я обязан испить до дна.

У меня перед глазами стояло лицо старика, которого я должен был ликвидировать. Отца этого террориста. Из-под шапки выбивались седые волосы, седая борода, резко контрастирующая с тёмным, изборождённым глубокими морщинами лицом. Лицо иссушило солнце в горах, когда он пас отары колхозных овец. Типичный старый чабан. Вина его заключалась в том, что один из его сыновей, отучившийся в московском институте, стал ярым последователем религиозного течения, чуждого российским мусульманам. И этим подписал приговор своему отцу, который я не привёл в исполнение. И слава богу, что, хотя бы на моих руках нет крови этого старика. Он шёл без оружия и, судя по его виду, был не paд гостям, приехавшим в его дом казнить русского мальчишку.

 

Открылась кормушка. В проёме показалось лицо коридорного.

– Курить? Выпить? Позвонить?

Я улыбнулся, вроде тюрьма такая серьёзная, но и здесь люди умудряются деньги зарабатывать.

– Позвонить можно, но, я так понимаю, услуги платные?

– Правильно понимаешь. Пять минут – сто долларов.

– Ух ты!

– А как ты хотел? Если есть бабки, то и здесь сидеть можно. Вон через две камеры генерал сидит, бензин эшелонами толкал, так у него в камере и телек, и видео, и холодильник, такие передачи заносят, я в магазине таких продуктов не видел.

– Ну я не торговал соляркой.

– А чем, тушёнкой? Тут в основном все за это сидят.

– Я спецназовец, снайпер.

– Фига себе. А за что тогда здесь?

– В горах не тех бандитов пострелял, вот за это и закрыли.

– Прямо в горах?

– Да, район Итум-Кали. Говорит тебе о чём-нибудь?

После некоторого молчания голос по ту сторону двери ответил:

– Говорит. У меня там старший брат в первую чеченскую погиб. Год искали. Потом привезли. Мать до сих пор не верит, что это он. Деньги платили, чтобы нашли и привезли. Десять тысяч долларов всей роднёй собирали, отец даже машину продал.

– Тогда очень большая вероятность, что подсунули труп другого солдата. Нужно через суд добиваться эксгумации тела и проводить экспертизу ДНК. Её только в Ростове делают. Если решишь – дам номера телефонов доктора и священника, они помогут.

– Экс-чего?

– Раскапывать могилу, доставать гроб, вскрывать, брать кусок кости или черепа. Hо это должен делать врач. И везти в Ростов.

– А ты откуда знаешь?

– Видел не один раз. Насчёт позвонить – серьёзно?

– Вполне.

– Дашь позвонить, я дам номер телефона, позвонишь, скажешь, куда подвезти деньги, тебе передадут сто долларов рублями по курсу на рынке у менял. Идёт?

– А ты не обманешь?

– Офицер может обмануть. Офицер спецназа – никогда. Запомни.

– Сейчас.

 

Через полчаса вновь открылась кормушка, показался телефон.

Я набрал Ленку. Попросил объяснить Бестужеву, сказать, что задержан контрразведчиками возле части, сейчас в Матросской Тишине. Допрос будет в понедельник.

– Дальше тебе позвонят с этого номера, скажут, куда подвезти сто долларов, можно рублями по курсу, Бестужев разберётся. Деньги за то, что дали позвонить. Морда не треснет, это у них работа такая. Маму успокой, скажи, что недоразумение, скоро выпустят.

Я вернул телефон.

– Когда сменишься, позвонишь, расскажешь, куда подъехать, вынесут твои честно заработанные сто долларов.

 

Спустя некоторое время, когда я вновь сделал очередную попытку заснуть, вновь открылась кормушка.

– Спишь?

– Уже нет.

– Слушай, а чего ты не тех бармалеев пострелял?

– Сына своего увидел, который был там в плену, пришлось действовать по обстановке.

– Ух ты. А сына спас?

– Как бы спас, только он в ростовском госпитале умер через несколько дней. Похоронили.

За дверью долго молчали.

– Слышишь, командир, не буду я звонить, не нужны мне эти деньги. Нет, вообще-то, очень нужны, но брать я их не стану. Ты настоящий офицер, а тут одни барыги сидят, кто за состав солярки, кто за вагон тушёнки, и что мне с них деньги не брать? Может, когда на воле увидимся, выпьем по рюмке, только я с собой друзей возьму, здесь вместе служим. А то не поверят.

– Не поверят, что пил с офицером спецназа?

– Ну да.

– Мы такие же люди. Только более подготовленные к определённым операциям. Это плюс. А минус то, что ничего, кроме этого, мы больше делать не умеем.

– С сыном хоть пообщался?

– Конечно. Родители мои приехали, его мать, мы не жили с ней, жена моего сына приехала с мальчиком, он только что родился, главное покрестить успели.

В камеру потянуло сладковатым дымом табака.

– Фартовый ты, товарищ командир.

– Да какой я командир. Такой же зэк, как и все, что здесь сидят, только за другое.

– Нет, ты – командир. Не представляешь, чтобы я отдал, если бы представилась возможность мне с братом пять минут поговорить. Всего пять минут. Да мне и отдавать нечего. Жизнь бы отдал. Прощения бы у него просил на коленях. Он, когда уходил, морду мне начистил, от души, на службу неделю не ходил из-за синяков. С матерью поскандалил, из-за пьянки. А он в десанте служил, приложился хорошо, с локтя два раза и об коленку. Как учили. Я ему пожелал, чтоб его в цинке привезли. От злости слова вырвались. А он посмотрел на меня так... улыбнулся, вещмешок забросил на плечо и ушёл. Слова не сказал. Лучше бы ещё в морду дал.

– Не теряй телефон, это моей соседки, можешь мой записать, выйду – помогу брата найти. Может, он в рефрижераторе до сих пор лежит, а кого захоронили вместо него, родня до сих пор ищет.

– Я, когда на дежурство буду заступать, всё время к тебе подходить буду, можно?

– Подходи, конечно.

– Если только к тебе в хату не закинут кого-нибудь, смотри, могут «наседку» подсадить. Знаешь, кто это?

– Рассказывали.

 

Суббота и воскресенье прошли, ничем не отличаясь от первого дня. Только были прогулки по тюремному дворику. Гуляя, я понял выражение «небо в клеточку». Верх был проварен арматурой крест-накрест, квадратами. Ещё раз повторно «откатали» пальцы. И фото в нескольких ракурсах, с табличкой, которую заставили держать на уровне груди. Теперь я ощущал себя настоящим уголовником.

 

В воскресенье, точнее, уже в понедельник, я проснулся от ощущения, что я в камере не один. Услышав писк, я повернул голову. Яуть свесившись с кровати, в свете лампы дежурного освещения увидел мышь, стоявшую на задних лапках.

Писк был требовательным, словно я должен мыши что-то дать, точнее, чем-то угостить. На тумбочке, привинченной к полу, стоявшей у кровати, лежал кусочек чёрного хлеба. Я осторожно, стараясь не спугнуть ночную гостью, дотянулся, разломал на несколько частей и один маленький кусочек протянул мышке. Она не испугалась, быстро подбежала, взяла передними лапками гостинец, пискнула в ответ. Затем, зажав сухарь в зубах, неторопливо прошуршала под соседнюю кровать. Вскоре из-под кровати раздался писк и хруст сухаря. Очевидно, она там была не одна.

Сон прошёл. Пришли мысли, вернее, одна. Сколько же я получу? Точнее, какой срок я заработал неисполнением приказа? Ладно, доживём до понедельника. Сейчас Ленка уже созванивается с Бестужевым. Лишь бы только с мамой всё было хорошо. Два удара подряд для её здоровья – это перебор. «Внук в могиле, сын в тюрьме». Почти как у Ахматовой.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в октябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: