Здравствуй, это я

Не сразу, не сходу, но образ женщины стал оживать, приближаться к тому идеалу, который установил художник. И кистью, казалось, не надо было управлять, её только надо было легко поддерживать, остальное она делала сама, по своему разумению.

Это ощущение было знакомо Сергею. Если говорить о творчестве, то оно было там, в коротких зимних днях и бесконечно долгих ночах. Там, когда хотелось всё вокруг себя порушить, а холсты, краски, кисти – так и выкинуть в раскрытое окно, когда отчаянно казалось, что всё, он уже никогда не напишет ничего толкового, радующего сердце.

Но вот… пошло!

Сергей был возбуждён, легко волновался, движения рук сделались невесомыми, летающими, глаза цепко схватывали каждый мазок, сделанный кистью, он с уважением относился к себе, к своему делу. Готов был звонить Марине, звать её, извиняться перед ней за свою угрюмость при ней, за своё нежелание видеть её долгое время. Умилённая теплота наполняла грудь, легко увлажняла глаза.

Солнце поднялось над крышами девятиэтажек, подвигалось к полудню. Оно светило с тыльной стороны, а перед глазами Сергея лежал просторный двор с проталинами на асфальте. Вот-вот должны были эти проталины начать испускать чуть заметный пар.

И Сергей сделал открытие. В композиции не доставало того, кто глядит на женщину, кто видит её приход, не доставало самого его, художника, с радостью встречающего женщину. Но он, встречающий, невидим со стороны, а видит его только она, к нему и тянется её васильковый взгляд.

Сергей представил, как сам стоит, например, в какой-то полутёмной веранде, перед ним распахнута дверь, за дверью – крылечко. И он видит, как к крылечку идёт лёгкой, игривой походкой женщина в голубом пальто нараспашку, с тщательно уложенными и пришпиленными волосами. Приветливо улыбается, готовая произнести: «Ну, здравствуй, это я!» Произнести это грудным, мягким, искренне любящим голосом, от которого делается на душе тепло и волнительно.

А главное, – зритель. Тот, кто будет смотреть картину. Главное, чтобы он ощутил лёгкость и радость. Ни в коем случае зритель не должен видеть, в каких муках, с каким трудом давался художнику каждый штрих, каждый мазок кистью. Этого знать и видеть ему не надо. Его, зрителя, дело – ощутить лёгкость и радость бытия.