Этюды из волшебного фонаря

Настаёт день, когда иллюзии, которые гнала прочь, уходят... совсем. Бога ради, постойте.... немилосердно... вот, я подошла к зеркалу... Передо мной расстилается огромный сумрачный зал, переполненный жаждущими иллюзий... протянула руки и произнесла первые строки:

"...пустыня в летний полдень...

угли тлеют в камине замка старого в снегах Лапландии замёрзшей..."

В горячую от зноя ладонь упали первые снежинки. Мохнатые звёздочки таяли, но их становилось всё больше, и вот уже маленькая фигурка на обледеневшей сцене почти не видна...

"...снег летит в дрожащий жар

истлевших углей изнемогающей Сахары...".

Лицо потеплело от слёз... розово тяжелеют губы... жар горького изнеможения летит в зал...

"...вновь дуэль, где жизнь против судьбы....

и человек себе бросает старую перчатку,

которая видала лёд и вьюги немыслимых в пустынном зное зим..."

Где-то на галёрке возникла и затихла неловкость – приземистая немолодая женщина пробралась к своему месту и села, сдерживая виноватое дыхание.

Так, старое знакомство... Она без устали, правильно и последовательно строила свою жизнь, но концы связывались с концами, минуя начала, и мужья уходили, а с детьми случались несчастья... Так бывает с новичками в шахматной игре. Они вдруг пронзаются пониманием стремительной победы своих белых в пять ходов и устремляются к цели, на пределе сил удерживая в мысли комбинацию "шаха и мата".

Они поглощены своей игрой и забывают про партнёра... И вдруг атакующая королева взлетает в воздух, и всё пропало – конец... и не за что больше держаться... в мире – предателе.

Она похожа на большую черепаху, спрятавшую в песке ночного пляжа кладку своих яиц. Сосредоточена на цели – очень занята: спешит успеть до восхода солнца вернуться в море. И вот, её осветили прожектором, и она увидела свои уродливые лапы, страшную тень и перемешенные с песком разбитые яйца. Она силится поднять голову и посмотреть – откуда этот слепящий луч, но панцирь давит шею и виден только ярко-чёрный песок. А потом её пинком переворачивают навзничь, но и в перевёрнутом зрачке всё та же кашица из песка, перемешанного со слезами. А потом куда-то волокут, и уже ничего не кажется...

Мы сидели с ней однажды на лавочке в каменном дворике у пересохшего фонтана. Она роняла неправдоподобно огромные слёзы и рассказывала, как её сын сказал: "Я не сторож брату своему". А теперь он бросил школу, и улица утянула его куда-то... и вот, вся кладка погибла...

Я сказала ей тогда: "Вспомни что-нибудь счастливое – яркое, пусть это будет иллюзия, но только... твоя..."; я сказала ей: "Это станет твоим домом – ты сможешь приходить в своё счастливое воспоминание, как домой, чтобы отдохнуть там".

Она подумала и посмотрела на меня – её взгляд казался отражённым светом северного сияния, но вот в нём разгорелся уголёк, словно кто-то подул на тлеющую мысль, и она робко улыбнулась: "Шах... в пять ходов..."– глаза её вспыхнули надеждой – "и мат"...

На галёрке робко кашлянули, огромный зал, затаив дыхание, смотрел на обледенелую пустыню и пылающий лёд подмостков.