Этюды из волшебного фонаря

Иногда я играю в такую игру. Говорю себе: "Ну вот и Бродвей – как ты хотела", и оглядываюсь с любопытством. Течет разноцветная толпа. Мужчины в костюмах и галстуках. Лица приветливо отстранённые. Поток предупредительно равнодушен. Стена из пёстрых добротных домов, витрин, столиков – всё так стильно и по-хозяйски, что похоже на убранство гигантской американской кухни..

Я плыву по течению и причаливаю на скамеечку в крохотном сквере из трёх жёлтых акаций. Наблюдаю Бродвей. Счастливы ли эти люди тем, что живут здесь? Можно ли быть счастливым от дыхания, если никогда не приходилось задыхаться…

"Счастливые люди", – говорит по-русски старичок, деликатно присевший на другой конец скамейки: "Прихожу сюда каждый день, и всегда на эту скамейку садится кто-нибудь из России – можно приятно поговорить. Знаете ли, в кафе дороговато, да и редки там наши…"

Странно, я могла бы устроиться где-нибудь под одним из этих приветливых зонтиков, пользуясь своей волшебной свободой. Могла бы подняться на круглое мраморное крыльцо и войти через вращающееся стекло в декоративный кофейный рай. Почему даже в мечтах я не переступаю порог реальных возможностей? Возможностей… – что я знаю о них? И о реальности… Нужно спросить у старичка…

"Сударь…"

"Сударыня?" – охотно отозвался он.

Я зажмурилась от радости, продлевая мгновение ласкающего звука… Как я соскучилась по этому слову, похожему на снег, летящий на фонари опрокинутой площади.

"Метёт – зябко поёжился старичок, поднимая воротник" – порыв ветра сорвал снежную шапку со сфинкса и швырнул её в низкое небо. Сани неслышно неслись вдоль набережной.

"Сударь, почему Вы заговорили со мной по-русски?" – спросила я.

"Ваше лицо… это невозможно спутать… я много путешествовал: теперь везде бродят люди из России"

"Мы могли бы поужинать." – я распахнула пуховое кружево и сбросила душистый мех на услужливые руки. Мы вошли в круглый зал, обитый голубым атласом. Сели в подобострастные кресла. В зеркалах засуетились тонкие тени. Лакей завис над бокалами.

"Ну, каковы мои возможности?"– улыбнулась я.

"О да, я – свидетель, но без меня… – он едва заметно пожал плечами – России нужны свидетели. Вы даже в мечтах нуждаетесь в чужом одобрении…"

"Сударь?"

"Как дети… Вы могли бы сейчас сидеть в обществе Баритона или Английской Королевы, а предпочли меня. Вы боитесь неудачных отражений и слишком много философствуете, вот, полюбуйтесь, как суетливы ваши мысли" – мы сидели на облупленной деревянной скамейке в пыльном сквере на исходе лета. Наискосок, у почты, спиной к нам росли гипсовые фигуры пролетарского вида...

"Россия распадается на отражения в беспомощных лицах. Знаете, раньше на Бродвее не было этой скамейки – я точно помню. Да и не могло быть… Вы только посмотрите…"

Действительно, ветхое сооружение из пяти щербатых досок (шестая оторвана) конфузливо прятало под сидение чугунные ноги.

"Вы тащите в себе Россию – вздыхал старичок – даже в своих мечтах не свободны. Зачем Вам эта скамейка, ведь Вы хотели прогуляться по Бродвею?"

"Но я должна же где-нибудь быть" – шепот сорвался и, покружившись, упал на белый лист.