Хлеб с сахаром и Тараканище

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за апрель 2026:

 

На чтение потребуется 25 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

– Борька, просыпайся! Пора!

– Подожди… я ещё сон досматриваю... Ну вот, теперь ничего не видно... Одна чернота!

Под лоскутным ватным одеялом что-то зашевелилось, и выглянула небольшая голова с белобрысым чубчиком.

– А снилось-то что?

– Не знаю… А, вспомнил! Сначала я на лыжах с террикона ехал, а потом на них летал над домом.

– А во дворе кто-то был?

– Был. И на меня смотрел.

– И кто же это был?

Борька опустил голову и, посмотрев исподлобья на мать, тихо промолвил:

– Ляля.

– Я так и знала! Ты с этой Лялей скоро чокнешься! А ну вставай быстро!

– А «Пионерскую зорьку» ещё не передавали?

– Рано тебе «Пионерскую зорьку» слушать, ты ничего не поймёшь. Вот пойдёшь в школу через два года, потом октябрятскую звёздочку тебе сошью, потом дашь клятву пионера, повяжут красный галстук, и уже тогда…

– А сейчас даже звёздочку мне нельзя?

– Вот придёт со школы Настя – спросишь. Может, даст поносить, если слушаться будешь. Что ты там под кроватью ищешь?

– Где мой пистолет?!

– Никакого пистолета я не видела. Какая-то палочка с сучком валялась на полу, я и бросила её в печку, когда растапливала.

– Что ты наделала! Это же был мой пистолет!

– Этот сучок на палочке был твой пистолет?

– Да!! Как я теперь пойду на улицу без пистолета?!

– Я же хожу…

– Ты ничего не понимаешь! У кого летом цыгане курицу украли? У соседей? А у них сейчас живёт маленькая девочка!

Борька стоял в одном чулке возле кровати, а из переполненных глаз на холодный пол уже готова была упасть первая слеза.

Мать достала из небольшой поленницы у стены сучковатую палку и протянула ему:

– На, держи. Автомат.

Борька отбросил полено к печке, лицо его скукожилось, как меха маленькой гармошки, из щёлочек глаз, засверкав бриллиантами, покатились слёзы и, набрав ртом побольше воздуха, он заревел шахтной сиреной.

– Ну ладно, успокойся… Весной будет ездить на подводе тряпочник, мы сдадим ему твоё пальто и взамен получим почти настоящий пистолет с пистонами.

– А пальто правда сдадим?

С этим мутно-зелёного цвета демисезонным пальто была связана самая большая Борькина тайна. Раньше оно принадлежало его сестре, а когда та подросла, мать перешила пуговицы на мальчиковую, правую сторону. Но всякий раз, выходя в нём на улицу, Борька боялся, что кто-то скажет: «пальто девчачье надел», – и его засмеют.

 

– К Ляле сегодня родители приезжают. Помнишь, какая у них машина? Длинная такая, чёрная. «ЗИМ» называется. Вот вырастешь, женишься на Ляле, будешь работать тоже в угольном министерстве и ездить на такой машине.

– Я не хочу жениться! – закричал Борька. Такого публичного стыда он не желал.

– Хорошо, не будешь. Тебя никто пока не заставляет. Сейчас поешь и можешь идти гулять. От неё уже приходили тебя звать.

– Почему ты сразу не сказала? Давай скорей валенки!

– А завтракать?

– А ты посыпь мне кусок хлеба сахаром… Один большой, а другой немножко поменьше, – сказал он ласково.

– Я посыплю, только она не будет. Её, наверно, там пирожными кормят.

– Я тогда всё съем сам! – закивал он в подтверждение. – Мам… – Борька застыл в нерешительности.

– Чего тебе?

– У меня вчера на рубашке пятно от супа случилось.

– Что ж, из-за маленького пятнышка мне теперь стирку затевать? Аккуратнее будешь... Носи пока!

– Да?! А если они меня в дом позовут?!

– Очень мы им нужны, шантрапа такая. Успокойся.

Выходя за дверь, Борька услышал вслед:

– Да смотри там под ноги, не считай ворон, а то хлеб посеешь.

 

Двор встретил Борьку ясным солнышком и всеобщим ликованием обитателей. Он посмотрел вверх, но на ветках огромного тополя не увидел ни одной вороны. Там, среди шапок снега, выжидающих момент, чтобы свалиться за шиворот, грелись на солнце синички и воробьи. Увидев Борьку, они дружно слетели вниз и стали порхать вокруг него, приветливо чирикая и едва не касаясь крыльями его ватной ушанки. Весело кудахтали сбежавшиеся куры, а Рыжик от радости чуть не сорвался с цепи, чтобы поцеловать его, и теперь бегал по кругу за своим хвостом.

«Может, я хороший мальчик?» – подумал Борька. Он вспомнил, как вчера Настя читала вслух книжку про Тараканище. Там тоже все звери и животные, как его сегодня, полюбили Воробья за то, что он съел страшного Тараканища и спас их. Но, в отличие от Воробья, Борька убивать никого не хотел. Он бы просто выхватил свой пистолет и крикнул: «А ну, иди отсюда в свою Африку, Тараканище проклятое!».

 

Открывая калитку, Борька засмотрелся на пролетающую ворону и, как назло, выронил один кусок хлеба. Но не растерялся и успел поднять бутерброд прежде, чем к нему подбежал петух. Кроме того, успел: смахнуть тыльной стороной варежки ручеек сопливой водички над губой, шмыгнув при этом носом, посмотреть на окошко и ещё подумать: «Хорошо, что мамка не видит».

Ему повезло: хлеб упал сахаром вверх, только с боков прилипло немного снега, и Борька облизал его, как Рыжик свою зелёную эмалированную миску.

– Я вам потом сухарь покрошу, вы там потерпите, – пообещал он петуху в щель между досками калитки, и тот важно зашагал утешать в сарае разочарованных кур.

 

На улице Борьке кивнул пробегавший с санями знакомый тяжеловоз с рыжей гривой.

– Здравствуйте! – громко сказал ему Борька и тоже слегка поклонился.

– Здоровей видали! – неожиданно донеслось басовито в ответ.

Сани оставили после себя на дороге золотые пучки соломы и несколько конских яблок, от которых поднимался душистый пар. А ещё два блестящих на солнце широких следа от полозьев. Борьке хотелось покататься по их зеркальной глади, но ведь его ждала Ляля.

Идти было совсем недалеко. Лялина бабушка жила в этом же длинном, как барак, доме, где и Борька, только с другой стороны.

 

Ляля стояла посреди двора в белой шубке с капюшоном и была похожа на маленького снеговичка. Руки её были спрятаны в пушистую муфту, а шея укутана бабушкиным платком так, что когда она шевелила головой, пухленькие розовые щёчки становились ещё пухлее и розовей, а улыбающиеся губки складывались так, будто хотели поцеловать Борьку. А ему от полноты чувств хотелось хотя бы одним пальцем потрогать эти нежные, как розовый зефир, щёчки. Но он не знал, можно это или нет.

«Ну почему всегда нельзя то, чего хочется больше всего!» – этого Борька понять не мог.

– А я тебя видел… – признался он.

– Я знаю, – тихо сказала она.

«Откуда? – подумал Борька, – может, я ей тоже приснился?» Но спрашивать не стал.

– На! Это хлеб с сахаром. Ты наверно не будешь.

– Буду, – сказала она просто.

– Если весь кусок не скушаешь, ничего – я съем.

– Хорошо, – кукольным голоском согласилась Ляля.

 

Бабушка вынесла им тёплую скамейку; они молча ели посыпанный сахарным песком влажный хлеб и болтали ногами.

– Взрослые ничего не понимают! – поделился своими соображениями Борька.

– Ага, – подтвердила Ляля. Она всегда с ним соглашалась, возможно, потому, что он был старше на целых полтора года.

Потом они просто, как музыку, слушали разные звуки, и Борька объяснял:

– Это вагонетка на терриконе высыпала породу, а камни катятся аж до земли… А это паровоз на станции, везёт детей на ёлку и свистит паром, чтобы открывали семафор… Курица снесла яйцо и зовёт петуха, чтобы вместе порадоваться.

Где-то в кроне тополя над их головами закаркала ворона.

Вскоре после этого Борька влетел в дом и закричал с порога:

– Давай скорей морковку!

– Ты же брал уже сегодня для снеговика…

– Ту голодная ворона у нас украла! Пистолета ж у меня уже нет… Теперь давай новую…

 

Со снеговиком у них возникли непредвиденные трудности: он никак не хотел лепиться. Снег рассыпался в руках, и на месте, выделенном бабушкой Клавой для снеговика, возле тропки в туалет, образовалась уже снежная горка. Приходилось спешить, ведь родители Ляли могли приехать в любую минуту. Тогда Борька среди неколотых дров выбрал небольшое брёвнышко, поставил на вершину снежной горы, а на него положил морковку. После недолгих раздумий для завершённости композиции он накрыл всё это набекрень перевёрнутой эмалированной миской. Сочетанием зелени миски с оранжевостью морковки Борька остался доволен.

 

Наконец послышался звук подъехавшей машины. Ляля побежала к воротам, а Борька закрыл собой снеговика, чтобы потом показать его с большим эффектом. Двор сразу наполнился радостными восклицаниями, объятиями, поцелуями и картонными коробками.

– Игорь, не забудь машину закрыть! Осторожно, Клавдия Павловна, там ёлочные игрушки! А это кто тут? А… Коля…

– Мама, не Коля, а Боря!

– Боренька! Как ты вырос! А этот ящик на кухню, Игорь…

Теперь Борька безуспешно пытался привлечь внимание к сюрпризу и путался под ногами. Вначале он просто оглядывался на него и всматривался вдаль. Потом осмелел и даже порывался бежать в ту сторону, замирая вдруг и прикладывая ко лбу козырьком ладошку, как пограничник. Даже слегка приседал, войдя в роль.

– Боренька, ты, может быть, в туалет хочешь?

В эту минуту Борьке захотелось не в туалет, а к чертям собачьим провалиться сквозь землю. На помощь ему пришла Ляля:

– А мы снеговика сделали!

– Неужели? И где же он?

Борька обеими руками указывал в сторону туалета, вздрагивая от нетерпения.

 

Лялина мама откинула голову, прищурилась, и, помедлив, сказала, растягивая слова:

– Интере-е-есная скульптура…

– Я бы назвал это «Буратино на Северном полюсе», – сказал Лялин папа с высоты своего солидного роста. – Смотрите, как у него нос от мороза покраснел.

Все засмеялись, и Борька хотел, как все, но у него получилась лишь растерянная улыбка, а на глазах предательски выступили слёзы.

– Ляля, угости Бореньку апельсином. Мы хотели в Сталино купить ему лыжи, но в магазине были только большие – на взрослых.

«Как? Мне?! Настоящие магазинные лыжи?! – Борька стоял с открытым ртом оглушённый. – Ну почему же они не купили большие?!» Ему хотелось крикнуть: «Вы, наверно, не знали, что у меня есть крёстный, и он бы сделал из них маленькие! Та я и сам умею пилить, у меня же есть маленькая пилка!».

А теперь почти его лыжи стоят несправедливо где-то в магазине в городе Сталино… Что же ему теперь делать?

– Боренька, приходи к нам завтра вечером на ёлку, – сказала Лялина мама на прощание.

Папа взял Лялю на руки, она обняла его за шею и, глядя на Борьку, стала шептать что-то на ухо. На крыльце она успела махнуть Борьке пушистой варежкой. Из-за прикрытой двери веранды донёсся хохоток:

– А у Борьки, Нюсенька, определённо талант примитивиста.

Он постоял ещё немного на опустевшем дворе, потом засунул в карман пальто отсыревшие от снега рукавички и побрёл домой.

 

На следующий день Борька в свежевыглаженной рубашке стоял у дверей соседки. Дождаться вечера он не смог.

Ответ Лялиной бабушки прозвучал для него как ведро ледяной воды на голову:

– А они рано утром уехали. Там где-то на шахте крупная авария случилась, и дядю Игоря срочно вызвали.

– А Ляля? – спросил Борька дрожащими губами, ещё на что-то надеясь.

– Ляля не хотела ехать и сильно плакала, – вздохнула бабушка Клава и вложила ему в руки бумажный пакет с ёлкой на картинке. А когда Борька машинально развернулся уходить, ещё сунула в карман его пальто две мандаринки.

 

Вечером Борька, представляя себя разведчиком, долго лазил по сугробам в огороде. Заодно он высматривал на заборе пару штакетов для самодельных лыж.

Когда начало темнеть, Борька, утопая по пояс в снегу, пробрался к освещённому соседскому окну. Едва дотянувшись до стекла, приник к светящейся полоске под занавеской: «Может, они уже приехали?».

 

Посреди комнаты он увидел настоящую ёлку. Увитая кольцами серпантина, она сверкала цветным лаком невиданных стеклянных игрушек, серебряными нитями дождика… С потолка свисали бумажные снежинки и ватные хлопья снега.

Под ёлкой, на ватном снегу, почти спиной к нему стоял Дед Мороз с мешком подарков и Снегурочка в белой шубке. Ему представилось, что они ждут не дождутся его и Ляли. Переживают: «Куда запропастились дети?». Борька даже подумал: «А если постучать? Вдруг обернутся, увидят и не будут волноваться».

Но оживить картину смогла только кошка Мурка, которая подкралась к ёлочным игрушкам. Дотянувшись лапой к позолоченному фольгой грецкому ореху, она стала раскачивать его на нитке как маятник.

Время текло неумолимо. Борька знал, что за мокрые шаровары и позднее гуляние его дома поставят в угол, а скорее всего отшлёпают, но оторваться от зрелища за стеклом никак не получалось. Наказание ведь будет не сейчас, а потом – дома…

 

Больше Борька Лялю не видел. Летом министерство перевели в Киев, а вскоре дядя Игорь увёз туда и бабушку Клаву.

 

 

*   *   *

 

– Малкин… Борис!! Сколько лет, сколько зим…

На крики тут же синхронно повернули головы несколько рыночных торговцев, скучающих без покупателей за своими прилавками.

 

Невысокий сутулый мужичок в длинном не по росту демисезонном пальто и в рябой кроличьей шапке остановился и тоже оглянулся. В его испуганных серых глазах, в мелких чертах сморщенного годами лица было что-то по-детски беззащитное и привлекательное. Скользящие за ним санки проехали ещё немного и замерли, уткнувшись носками в дутые резиновые унисексы.

 

В окликнувшем Малкин узнал своего бывшего бригадира с добычного участка. Его румяная по базарным дням физиономия перед завтрашним рыночным выходным выглядела особенно красочной и счастливой. Этот конструкт венчала огромная ондатровая шапка.

 

– А, Лукич… Здравствуй, – сняв варежку, тоже улыбаясь и по привычке слегка кланяясь, он пожал протянутую цепкую руку.

– Здоровей видали. Ты где пропадал?

– Та, к сестре в Россию ездил.

– Слушай сюда. Тебе пенсия пришла в этом месяце?

– Нет, ещё не приносили.

– Говори громче! Шепчешь чего-то себе под нос…

Малкин, вспомнив, что бригадир глуховат, закричал ближе к его уху:

– Нет ещё!! – и на всякий случай продублировал жестами, как сурдопереводчица в телевизоре.

– Что ты кричишь как резаный!.. А украинскую? – спросил тот, не отводя испытующего взгляда.

– А шо, так можно?

 

– Ну, ты прям как дитё малое! Мо-о-жно… – перекривил его Бригадир гнусавым голосом и с перекошенным лицом.

Он посмотрел сильно выпуклыми глазами по заинтригованным сторонам и заговорщически склонился над Малкиным, приобняв его за плечо.

– Слушай… Ты никого не слушай. Слушай сюда! Мо-о-жно? – Нужно!! – и будто назло слушателям, на самом интересном месте Бригадир совершил со своим трубным голосом какую-то манипуляцию, после чего по ту сторону прилавков слова в ушах стали звучать глухо и неразборчиво: бух-х… бух-х… как из колонки проехавшего «мажора».

– Александр Захарченко же ясно сказал: «Подрывайте экономику вредительского государства! Получайте их пенсии любой ценой!»

– Та ты шо?

– Ты меня понял? Ну ладно, давай… Побежал дальше. Нет, ну ты понял?

 

Малкин стоял, и пока Бригадир не скрылся из вида, молча кивал головой, как китайский болванчик у водителя в маршрутке. Ещё постоял немного, вспоминая, зачем он здесь, потом развернулся и направился в крытый рынок за картошкой.

Случайно поймав на себе несколько провожающих его взглядов, подумал:

«Может, кое-кому кажется, что у меня пальто слишком длинное – не по росту… Ну, я же не буду каждому такому критику и бездельнику объяснять, что не пальто длинное, а это я стал короче. Невропатолог сказал, что позвонки от тяжёлой работы сплющились, и быстро случился сколиоз третьей стадии. А если сзади смотреть – когда иду – пальто чуть не выше колена даже».

 

Но сейчас ему хотелось обдумать слова Бригадира.

«Теперь понятно, для чего посадили в супермаркетах работниц с компьютерами; и за чем стоят очереди перед ними – секретная операция. Неужели наконец-то и о пенсионерах решили подумать? Но соответствует ли это предложение бывшего главы Республики социалистической справедливости? Не будет ли оно нарушать идею равноправия трудящихся, в данном случае пенсионеров?»

 

Коммунистические идеи были близки Малкину. В молодости он даже подавал заявление в партком шахты о приёме в ряды КПСС, но на собеседовании «срезался». Оказалось, что он недостаточно хорошо знаком с членами Политбюро ЦК Партии. Если говорить точнее – совсем не знаком ни с одним из них. Знает только Никиту Хрущёва и Фиделя Кастро.

– А если ты, не дай бог, попадёшь за границу? – распекал Малкина парторг шахты. – Что тогда? Как там с такими знаниями? Опозоришь СССР на весь мир!

Посовещавшись, решили пока рекомендовать Малкину Борису выписывать и читать центральные газеты. Допускается чтение всего лишь передовиц, но с конспектированием.

– Ну, раз вы так… Тогда я остаюсь пожизненным комсомольцем, – психанув, пригрозил он членам парткома. И, надо признать, слову своему остался верен.

 

В павильоне Малкин купил у селянина небольшой мешок картошки «Королева Анна», укутал её на санках в одеяло, чтобы не замёрзла, и уже было направился к воротам, как его опять окликнули:

– Дед, а ну подожди… Ты где такие санки купил? – из-за прилавка, заставленного банками с мёдом, к нему подошёл упитанный молодец в азиатском малахае, собачьих унтах и с денежной сумочкой на животе.

«Какой я тебе дед, морда спекулянтская!» – возмутился Малкин, а вслух, стараясь как можно безразличнее, сказал:

– Та… Сам сделал.

Не глядя на Малкина, Мордатый присел на корточки.

– Они на лыжах… А чё такие широкие?

– Это ж горные… Там даже слой металла внутри. Я «болгаркой» отпиливал.

– А снег не прилипает?

– Что вы… Снизу слой тефлона. Это же немецкие…

– Немецкие?! – переспросил Мордатый с интонацией, от которой Малкин слегка занервничал.

– Ну да, внук подарил. Он себе новые купил. Это ещё до войны было.

– Не войны, а СВО! Ты что, нацик? – и молодец изподлобья впервые посмотрел на Малкина.

– Может, для него войны, а я за Советский Союз… – ещё не закончив фразу, он понял, что не то сморозил. – И за справедливость.

– Так если для него война, значит внук нацик? А, дед?

И дед почувствовал выступившую на лбу испарину.

– Нет-нет, ну что вы… Он террориста Бендеру ненавидит ещё больше, чем я.

– Короче, продаёшь санки? – строго спросил Мордатый.

– Та мне самому нужны. На себе носить уже… – осторожно начал Малкин.

– А ну, дед, топай отсюда со своими немецкими танкам… тю! санками, пока я в МГБ не позвонил…

 

Малкин отошёл, но недалеко. Чтобы не показать, что испугался, он остановился у газетного ларька и в отражении стекла стал наблюдать за Мордатым, готовый немедленно скрыться, если тот начнёт звонить.

«От дурак старый… чуть родного внука под монастырь не подвёл! – укорял он себя. – И тот тоже… – Дед!.. Какой я тебе дед?! Ни бороды, ни усов… Зубы – даже лучше настоящих. Шо он увидел? Очки – в кармане, лысина – под шапкой. Ну, только что худой. Нашёл деда! Вот дед Жмурко, что напротив колодца – тот, действительно, сразу видно, что дед. Или вот этот, за стеклом, с бородой».

 

Малкина всегда удивлял вопрос журналистов в телевизоре: «А на сколько лет вы себя чувствуете?». Он себя чувствовал всегда в одной поре: всё тем же Борькой, как и в детстве. «И разве может иметь возраст душа? – думал он. – А может, не у всех людей она есть?». Этот вопрос он решил обдумать позже. «Дед я ещё молодой…»

 

– Молодой человек, долго вы ещё выбирать будете?! А то мне срочно нужно отлучиться по неотложной необходимости, – культурно объяснила похожая на Солоху киоскёрша и домиком сложила густонакрашенные брови.

– Вас понял! Тогда то, что поближе… – засуетился Малкин, будто вспомнив о своей срочной необходимости. – Вот этот плакат с пожилым бородатым мужчиной.

– Это не мужчина, это дед Мазай спасает зайцев, плакат-календарь на две тысячи двадцать четвёртый год, – оттараторила Солоха без выражения, как зачитывающий приговор судья или экскурсовод в конце рабочего дня.

– Тогда скрутите этого дедушку, пожалуйста.

«Не так, а потуже!» – строгим голосом хотел добавить он, но постеснялся задерживать торговлю. Свёрнутый в трубу календарь шпагатом привязал к мешку с картошкой и заторопился домой.

 

Рыбный ряд Малкин проходил под перекрёстным гомоном баб.

– Немцы, чи, совсем обнаглели? Уже танки «Леопард» поставлять хохлам надумали.

– Та ты шо? Чи опять страх потеряли? Можем повторить…

Оглянувшись на санки, он непроизвольно ускорил шаг. Широкими полозьями-гусеницами, мешком – башней танка цвета «хаки», и бумажным стволом – развернувшимся от ветра и самонаведшимся на баб – они легко вызывали ассоциацию с маленьким «Леопардом». Ещё раз оглянулся, ища взглядом азиатский малахай. В этот момент Мордатый полез в карман. За телефоном – подумал Малкин и ускорился ещё, перейдя на спортивную ходьбу.

 

За воротами рынка торговали новогодними соснами.

– Не-е-ет… – протянул Малкин, проходя сквозь небольшой бор. – Сосна ёлку не заменит – не тот запах…

Хмурый продавец, напоминавший колючей шапкой и такой же бородой чернявого дикообраза, сделал лицо ещё страшнее и ужалил его острым взглядом неестественно выпученных глаз.

– Ой!! Ё… лки-палки… – от неожиданности шёпотом заругался Малкин. – Лучше б я в калитку вышел…

 

Вообще-то ему и ёлка не нужна была. Он просто так о ней подумал. «Чтобы в мозгах пролежней не было». У него своя ель росла перед домом. Летом с трудом её обхватил, когда по совету соседки хотел зарядиться от дерева энергией, но только прилип к смоле, выступившей на спилах.

После того как уехали дочка с внуком, Малкин перед каждым Новым годом отпиливал по одной из нижних веток, но вчера уже едва дотянулся.

Когда отпиленная еловая ветка оттаивала у печки, по дому начинал разливаться волшебный аромат детства. В это время в материном сундуке у Малкина уже готовились принять участие в ежегодном священнодействии старые ёлочные игрушки, серпантины и конфетти. И самое дорогое для него – выкупленная им когда-то у соседа снегурочка из ваты. Белая шубка её потемнела от времени, и почти исчез румянец на щеках, но зато она пахла мандаринами. А ещё была похожа на одну маленькую девочку.

Малкин давно приметил закономерность: вспоминая ту далёкую, почти из другой жизни девочку, он непременно вспоминал и о дочери.

 

«Почему они выехали? – в его мозгу уже несколько лет, как заноза, сидела эта мысль, – какой такой свободы им здесь не хватало? И неужели они готовы платить такими мучениями непонятно за что? – размышлял Малкин, машинально переставляя ноги, как лошадь в упряжке. – А за что тогда плачу я? За эту свою жизнь?»

Раньше ему казалось, что он хорошо знает и дочку, и внука, но теперь понять их не мог, как ни старался. «Но там же натуральный нацизм! Не артисты ж на камеру зигуют и ходят с факелами и нацистской символикой по улицам! Или это можно не замечать, как в Америке? Вот у нас же почему-то нет этого? Нету! – подтверждал он аргументами свою правоту. – Неужели их тоже зомбировали?»

Одним из ключевых у них был вопрос: какая из сторон начала первой. Майдан, переворот, Донбасс… А заканчивалось всегда одним и тем же: словами «Ты всё переворачиваешь с ног на голову» и щемящей болью в душе каждого из них.

 

«И спросить не у кого – тут только самому… – подумал Малкин, – никто не подскажет, ничему не научит…»

Когда-то в больнице, ещё при Украине, сосед по палате ему рассказывал, будто скоро придумают такое… НИИ называется, или ИИ, которое будет отвечать в телефоне на любой вопрос, о чём угодно. Но только проверить – узнать, правда это или нет, будет негде. Он, конечно, не поверил – брехня! Как негде? А в книгах, в газетах, в журналах… И вдруг он понял, каким образом это возможно, и даже остановился, представляя. Да, можно, но только если НИИ всё это уничтожит. Ну, это уже совсем фантастика, – подумал Малкин и потянул санки дальше. Фантастику он не любил. Особенно научную.

А ведь НИИ может их и не сжигать, – пришла ему мысль вдогонку, – а просто спрятать.

 

Когда Малкин поднимался на бугор возле старого террикона, прострелило поясницу. «Сказываются рекорды в забое, – кряхтел он, её разминая, – от дурак был, и на шо оно мне надо было?.. Тоже мне, Стаханов нашёлся…»

«Та не, надо было, – передумал он, когда полегчало, – страна угля требовала. Зато есть что вспомнить: сам председатель профкома шахты лично привёз ему в больницу на Новый год бутылку коньяка и шоколадку.

 

Уважали шахтёров! Та, что ты… Донбасс порожняк не гонит…»

Не забыть бы вечером растереться диклофенаком, а то невропатолог опять ругать будет.

 

Здесь, на бугру, снегу намело поменьше, и мешок не задевал за сугробы, но ветер сильнее продувал его любимое ратиновое пальто. Поёжившись, он поднял воротник и ещё больше скукожился.

Невдалеке громыхнул прилёт, и собаки, сворой гулявшие на пустыре свадьбу, с лаем рассыпались по разрушенным подворотням. Вторая стая, традиционно воевавшая с первой за стойла в заброшенном конном дворе и не отходившая далеко от ворот, сейчас же бросилась под них в панике и разбежалась там по своим денникам. В этом конном дворе жили ещё их предки.

– Звери задрожали, в обморок упали, – прокричал Малкин строчки из детской сказки «Тараканище» и сам удивился. – Это я, наверно, с перепугу вспомнил.

 

Но одна безухая сука с обвисшими, замусоленными сосками – возможно, потерявшая своих щенков – упорно шла следом за ним. Подвывая и глядя страдальческими, человечьими глазами, она что-то выговаривала ему на своём собачьем языке, будто обвиняя и в этих обстрелах, и в этой бездомной и голодной жизни… Обвиняя в предательстве людей, которых они принимали за богов, но люди оказались такими же животными, как и они.

– Та отцепись ты уже от меня! Нашла крайнего, – осадил её Малкин.

 

То ли от собачьих упрёков, но он действительно вдруг ощутил в душе, кроме всегдашней тревожности, ещё и гнетущее чувство вины. Остановившись, он за уши натянул поглубже съехавшую на затылок, шапку.

«Надо сегодня позвонить дочке. Наверно, с начала ЭСВ… ойны почти не разговаривали. Не заморозили их там? Это сколько ж они будут так над людьми издеваться?! Сидят без тепла и света, а на переговоры – ни в какую! И сдаваться не хотят».

 

 

*   *   *

 

Совсем низко, почти задевая верхушки тополей, с рёвом пролетели два «Грача». Малкин задрал голову и не к месту вспомнил наставление матери: «Да смотри там под ноги, не считай грачей». О матери он вспоминал нечасто – боялся, что опять всплывёт в памяти та, самая страшная ночь в его жизни.

Это случилось всего несколько лет назад, осенью. Как всегда среди ночи его подняла нездоровая простата в туалет. Света не было – как потом выяснилось, в трансформаторную будку попал снаряд. С фонариком, стараясь не скрипеть половицами, он осторожно миновал проходную комнату, где у тёплой стенки в своей кроватке спала старушка-мать. Проходя кухню, прикрыл поддувало печки, чтобы не вытухла до утра, и, не дойдя шага до дверного проёма в прихожую…

– А… – замер на вдохе, потрясённый увиденным.

 

Луч фонаря выхватил из темноты угол холодильника, а за ним на полу – чьи-то худые икры ног с желтоватыми пятками.

– Мама!! Сразу запекло в груди, и Борька бросился к матери. Она лежала, уткнувшись головой в самый угол комнаты, а лицом – в сложенные будто в молитве руки. Стоя на коленях, он осторожно посадил её и положил голову себе на грудь.

– Ну, как же ты так…

– Боря, сынок… – едва слышно промолвила мать распухшими губами, всхлипывая как маленькая и будто оправдываясь. – Я заблудилась… И упала… темно…

– Руки-ноги… целы? – старался он уверенным тоном успокоить её и себя, но голос дрожал и прерывался. Он извлекал из груди слова, будто, обжигаясь, выкатывал из горящего костра обугленные картофелины – Потерпи, сейчас… я тебя… подниму.

– Ой!!. Ничего, сынок… Я потерплю…

 

При свете свечи он перенёс почти столетнее дрожащее тельце на кровать, по пути кляня себя последними словами за то, что раньше не перебрался с постелью поближе к ней. Это же сколько часов в ожидании его она здесь пролежала, не в силах подняться, если ночная сорочка, пропитанная кровью из разбитого носа, успела высохнуть.

В горячке той ночи он даже не сообразил позвонить в скорую помощь, а мать, видимо, постеснялась напомнить – «Ничего сынок, я потерплю». Так и зажили, сами по себе, и разбитое лицо, и сломанное ребро. Ещё на несколько лет.

«Ну вот, опять… Не хотел же вспоминать!.. Всё же хорошо, что она ушла. Так уже сильно ждала этого… А одному теперь бояться только за себя – не страшно, – подумал он, – всё можно перетерпеть, когда сам, – душа на месте».

 

Над конным двором раздался оглушительный хлопок, а от горизонта вверх одна за другой потянулись белые стрелы, и стали запоздало доноситься звуки, будто раскаты грома. Работала ПВО.

Малкин вдруг расправил свою кривую спину, выхватил из санок бумажный ствол и, будто добавив к своему страху ещё и собачью тоску, и материнскую боль, диким, срывающимся голосом закричал в сторону Запада:

– А ну, пошёл отсюда в свою Африку, Таракан проклятый!!

Дезориентированные собаки прекратили лаять, но, дослушав его крик, развернулись и продолжили с ещё большей злобой.

 

Вот уже показались над крышами домов родной тополь и склонившаяся к нему верхушка ели.

И с коммунизмом тоже немцы нас надули… – подумал Малкин, выйдя на улицу Розы Люксембург.

Будто почувствовав близость дома, санки бежали впереди него так легко, что их приходилось время от времени придерживать, натягивая поводья.

 

 

*   *   *

 

– Та кто ж такой этот Тараканище?! – воспоминания детства не отпускали Малкина и накладывались на действительность. – а Воробей?

«Ну то, что звери это мы – понятно. Тогда, кто остальные? Один сильно пугал, терроризировал… Другой его съел, но зато – спасибо – нас освободил. И Малкин даже слегка поклонился по детской привычке Воробью. Видимо, от всех зверей. Слава богу, Тараканище не успело никого съесть при жизни – упредили агрессора. А может, и другой тоже не хороший? Это из-за каких таких далёких полей он прилетел?

Та не… Не может быть. Тот же первым напасть хотел.

А чего ж тогда мы – все звери, кроме, конечно, кенгуру – поверили Тараканищу и так перепугались? Тогда выходит, что сами же и…

Так… Ещё раз… сначала.

Не, надо перечитать».

 

– И куда Настя ту книжку задевала?..

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в апреле 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: