Привет, Пахан

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за сентябрь 2025:

 

На чтение потребуется 35 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Что это за звуки?.. Я с трудом просыпался. Под чьей-то осторожной ногой медленно и жутко скрипел снег. За окном – на расстоянии вытянутой руки от моей кровати – кто-то стоял. В ночной тишине я, кажется, даже слышал его дыхание.

Но почему молчит Тарзан? Сейф с ружьём я открою и в такой тьме. Пули? Или картечь? Почему над головой одеяло? Неужели я в мешке?..

 

После неудачной попытки освободиться, чувствуя, как меня начинает обволакивать ужас, я судорожно рванул одеяло и, как утопающий, вынырнул наружу. В лицо неожиданно ударил свет и морозный, с пряным запахом ели, воздух. Я сидел действительно в спальном мешке, но за тысячи километров от дома и за сотни – от ближайшей хантыйской деревни, и тупо смотрел на огромные валенки, заглядывающие в палатку.

 

Наконец они развернулись и засеменили пятками вперёд. Раздвигая сутулой спиной створки входа, в палатку задом, с охапкой дров, втиснулся Витёк – вор-рецидивист с пятнадцатилетним лагерным стажем. Потоптавшись на полусогнутых ногах, он поводил по сторонам клочковатой серой бородой, торчавшей из-под съехавшей на нос зэковской шапки, и с мелодичным звуком выгрузил поленья у печки.

 

 

*   *   *

 

Уже семь месяцев наш отряд в заобской тайге проводил изыскания для трассы газопровода. Это был десятый по счёту лагерь. Собственно, работы мы закончили ещё неделю назад, но вылет каждый раз откладывался по разным причинам.

Предвкушая скорый отъезд, я мысленно был уже там, на Большой Земле…

 

Москва. Я выхожу из метро на «Арбатской», иду мимо кинотеатра «Художественный», и на Новом Арбате смешиваюсь с толпой, жадно всматриваясь в лица. Меня не тянет на выставки и спектакли. После длительной экспедиции реальный мир воспринимается острей и ярче иллюзорного.

На «Смоленской» я захожу в прокуренный, жужжащий пчелиным роем пивбар, залпом выпиваю первый бокал и потом долго беседую с пьяненькими московскими интеллигентами.

 

Вспомнилась побывка в июне. Солнечное утро в Столешниковом переулке. С таким же удовольствием, как пиво в «Ладье», я смаковал запах асфальта после моечной машины, щебет воробьёв в сквере... Затем – Донецк. Встреча с Анжелой на лестничной площадке. Если б я был писателем, вставил бы эту сцену в роман: «По тому, как молча и надолго, будто прощаясь, она положила голову ему на грудь, он понял: произошло что-то непоправимое. Стала понятной обронённая в последнем письме фраза: «Если я тебе нужна – приезжай в мае». После, его не раз удивляла та лёгкость, с которой он тогда её отпустил».

 

 

*   *   *

 

 «Нет женщины верней дороги» – вспомнил я строчку Евтушенко. И здесь, как бы желая поспорить с поэтом, заглушая треск дров в печке, зазвучал женский голос. В «Полевой почте «Юности» пели о верности. Субботин всегда в это время включал старенькую казённую «Спидолу». Начинался последний, как мы тогда думали, день полевого сезона.

– Игнатович, на, держи чайковского.

Витёк с первого дня своего поварства ублажал начальника отряда, подавая ему чай в постель, пока тот выходил на связь с базой. Субботин брал горячую кружку короткими сильными пальцами и, пряча в прокуренные усы снисходительно-стеснительную улыбку, сиплым басом благодарил.

 

Щёлкнул тумблер рации, и Софию Ротару сменил начальник нашей экспедиции. Сквозь помехи в эфире с трудом можно было разобрать, что в одном из отрядов рабочий на рубке просеки поранил топором ногу и срочно требовал вертолёт. Мы знали, что этот парень, видимо, сосланный в Сибирь на исправление, племянник директора нашего НИИ. Даже если рана не опасная, запланированный нам вертолёт наверняка пошлют за ним. Что ж, Варлаамова можно было понять. От волнения он заикался больше обычного:

– ЕРЛ п-п-полсотни два, ответьте У-К-К-К-К-Ка-Ка сорок один.

– Доброе утро, Михаил Сергеевич, – отвечаю. – Приём.

– Зд-д-дравствуй, Вячеслав. Что с продуктами и как погода?

– УКК – сорок один, я ЕРЛ – пятьдесят два, погода наладилась, продукты на нуле. Когда будет вертолёт?

– Да тут… б-б-б-блин… Чуть опять в эфире не заругался. Слава, потерпите до завтра, вертолёт будет за-за-за-за…

 

Всё! Подъём! Такого погожего дня я ждал давно. С первого дня в этом лагере мне не давало покоя одно место, помеченное мною на карте. Тогда, при перебазировке, я увидел с вертолёта среди старых елей в излучине реки крышу маленькой избушки. Кто знает, отчего нас так влечёт неизведанное… К тому же, вчера удалось, кажется, убедить Субботина в том, что если не будет «борта», мне стоит сходить к реке и попытаться подстрелить хоть рябчика – в голодном отряде уже чувствовалась нервозность.

 

На соседней раскладушке наш начальник по-купечески громко прихлёбывал чай и глубокомысленно затягивался огромной «козьей ножкой». Самокрутка шкварчала и приторно воняла. Витёк в фартуке из серого полотенца, скорее по привычке, колдовал над раскалённой печкой. Вообще изнутри наша шатровая палатка напоминала чум шамана.

На центральном колу висели оленьи рога, глухариный хвост и огромные щучьи челюсти, которые ещё весной покусали Витька, когда он полоскал в озерце ложки. Потом Субботин пристрелил ту щуку, и оказалось, что до нашего повара она проглотила ещё ондатру. Всё то время, пока Витёк залечивал руки, он шлифовал на этих челюстях свой лагерный фольклор. Таких замысловатых выражений до этого удостаивался от него только один человек – почему-то Ульянов-Ленин.

Кроме этих фетишей, всюду на верёвках висели полотенца и портянки, холщовые мешочки с кедровыми орехами и какие-то шкурки. За жестяной печкой на постаменте из брёвен, как на жертвеннике, в огненных бликах неподвижно лежали ещё три фигуры в мешках, будто на заклание. В углу на кольях сиротливо стоял ненужный теперь обеденный стол, вызывавший усиленное слюноотделение одним фактом своего присутствия.

 

После коротких сборов я с горячим чаем снова присел на раскладушку. Сахара не было, но зато в кружке размокала одна из двух последних причитающихся мне галет. И если одна половина моего сознания слушала по «Голосу» разоблачения Сахарова – как партийные начальники покупают на базах пыжиковые шапки – то другая решала, сможет ли галета ещё увеличиться, или уже можно приступать.

Отчего в Донецке не продают галеты, куда их девают? Неужели они там, где и шапки – на базах?

– Пахан, пойдёшь со мной на охоту?

В палатку мгновенно, будто пёс ждал команду у входа, просунулась чёрная лохматая морда. Эта собака была из породы, редко встречающейся в Западной Сибири, но знакомой мне с раннего детства по отцовской книге «"Фрам" в Полярном море». Пахан был копией последней ездовой собаки Нансена, которая в экспедиции не раз спасала его от гибели, и фото которой он поместил в тексте.

Пёс, будто извиняясь за появление на чужой территории, кротким взглядом покосился на Субботина. Взгляд начальника, казалось, отвечал: «Да чего уж там, я и сам тоже порядочное животное». Возможно, он вспомнил, как на праздновании Первого мая, салютуя ракетой, случайно, рикошетом попал Пахану в бедро. Тогда он так же виновато смотрел и чуть ли не дул на больное место псу под хвост.

У меня в кружке оставался ещё кусочек галеты, и я вмешался в мелодраму, поднеся его на открытой ладони к собачьей морде. Пахан, как корова, слизнул крошку и вопрошающе уставился мне в глаза.

– А сухой кусочек он бы погрыз, – тоном кота Матроскина заявил Витёк.

– Нет, разбухший больше места займет, – не согласился с ним Субботин.

– По чужим галетам вы специалисты...

 

Всё ли я взял? Скрутив «козью ножку» и насыпав в неё чаю, я прикурил, сделал глубокую затяжку и… Чуда опять не произошло. Так начинающий курить школьник каждый раз разочаровывается, но тщательно скрывает это от себя и друзей. Тем не менее, процесс увлекал, и дискомфорт под ложечкой удивительным образом рассасывался. Дай бог мягкой посадки тому бортинженеру, который по ошибке выгрузил нам ящик чая с последнего вертолета.

Повар наш, как всегда после утреннего чифира, был в прекрасном расположении духа.

– Володя, может, подождёшь? Луковый суп доходит – похаваешь…

– Спасибо, Виктор, оставь на ужин пайку.

О луковом супе Витёк узнал из первой, по его признанию, прочитанной им книги «Собор Парижской Богоматери». Это было три дня назад. По советской версии, как я успел заметить, в супе, кроме соли и сушёного лука, были: лавровый лист и горсть собранного по всем мешкам и коробам из-под крупы порошка. Девятилитровая консервная банка с луком, которую мы провозили всё лето, была едва начата, и Витёк торжественно объявил, что хватит надолго.

 

Проверив ещё раз полупустой рюкзак, я застегнул на поясе патронташ с ножом и бросил на плечо старенькую «тулку».

– А вдруг переиграют, и прилетит «борт»? – высказал свои опасения Субботин. Мне и самому приходила в голову такая невесёлая для меня перспектива, тем более, что подобное уже случалось.

– Вали на меня, Слава. Рацию оставишь?

– Ладно. Моли Бога, чтобы «вертушку» не прислал.

– Буровые журналы и ведомости проб грунта – в полевой сумке.

 

Выйдя из палатки, я по привычке, в надежде увидеть какую-либо дичь, обвёл взглядом заиндевевшие верхушки сосен. От холма, на котором стоял лагерь, на север и на восток, вплоть до розового неба, расстилалась бесконечная, синяя в утренней мгле, равнина. Кое-где на ней, как острова на море, возвышались крутые бугры, изредка поросшие кедрами. Это были не оттаявшие за миллион лет остатки оледенения, придававшие нам массу лишней работы, если попадали в створ трассы. Но они же и выручали, когда среди болота нужна была твердь для вертолёта или палатки. А на склоне в канавке мы, бывало, устраивали дымоход, ставили ящик и в нём ягелем коптили мясо и рыбу. Благо, холодильник был рядом – подо мхом. Невольно мои мысли вновь и вновь возвращались к съестному.

Да, осталось только вспоминать те богатые места, где мы просыпались утром под лучшую для таёжника музыку – тетеревиное воркование, доносившееся с ближайшего токовища. Часто красавец-глухарь нагло усаживался на сосне, всего в полусотне шагов от палатки. Здесь же – тайга будто вымерла. Который день ни кедровки, ни вездесущей сойки.

И вдруг в природе что-то изменилось. Я поднял голову и увидел, как белая верхушка кедра, под которым я стоял, окрашивается в бледно-малиновый цвет. Это было похоже на слабый звук трубы, который все усиливался. И внезапно грянул оркестр!

На жёлто-зеленом востоке из сиреневого облака выплывал огромный огненный шар. От него – как на картинах Ван Гога – будто волны от прыгающего поплавка, бежали вибрирующие золотые лучи. Лебединым пухом лежащий повсюду первый снег горел мириадами разноцветных огоньков.

 

Неотрывно следящий за мной Пахан, потеряв терпение, начал деликатно поскуливать. Взяв направление на северо-восток, и поглубже натянув на голову вязаную шапку, я шагнул под тяжёлые ветки кедра. Росший по склону багульник шуршал под болотниками и обволакивал дурманящим ароматом. Проходя рядом с небольшой сосной, я случайно задел её стволом ружья и тут же оказался в оранжевом колючем облаке.

Снежная равнина, выглядевшая сверху гладкой и привлекательной, на самом деле оказалась коварным болотом, нашпигованным замаскированными снегом ловушками. Пройдя метров триста и едва не провалившись под сплавину в такое «окно», я невольно оглянулся. Цепочка следов, зигзагами уходившая к палатке, ещё связывала меня с этим тёплым, обжитым мирком. На секунду мелькнула мысль: не вернуться ли? Но тут моё внимание привлекла картина, напомнившая гравюры Хокусая.

Над палаткой, удивительно похожей на японскую пагоду, змейкой курился сизоватый дым, который выше, вокруг кедра-великана, стелился волнами, как туман. Верхушка кедра напоминала белоснежную Фудзи, возвышавшуюся вдали над облаками. Венчала композицию бледно-лимонная луна, догоравшая в бирюзовом небе. На переднем плане по ультрамариновому снегу были разбросаны серебряные кружева сосенок.

 

Теперь только вперёд. До реки мне предстояло пройти более пяти километров, из них большую часть болотами. Однако вскоре, стремясь сократить маршрут, по собственной небрежности я оказался в сложном положении. В чёрной луже вокруг меня булькал болотный газ, а я стоял по колено в воде, чувствуя, как под сапогами расползается тонкий слой растительности. За спиной, наводя ещё большую тоску, тихо скулил Пахан. Сознавая, что под ногами бездна, готовая в любой момент разверзнуться, я лихорадочно искал глазами подходящую кочку. Метрах в четырёх от меня из нетронутого водой снега торчала сухая сосновая жердь. Выдохнув воздух и стараясь не делать резких движений, медленно, на полусогнутых ногах я побежал по уходящей из-под ног сплавине к кочке. За метр до цели тонкая ткань водорослей не выдержала, я плюхнулся на колени, но руки уже держались за комель сосенки. Выломав её для подстраховки, обходя «окна», я уже без особых усилий добрался до поросшего сосняком верхового болота. Краски вокруг, словно выгорев на солнце, поблекли, палатка исчезла, как мираж. Над горизонтом висело только узкое, похожее на корабль инопланетян, лиловое облако.

Я шёл, по пути выискивая на высоких кочках клюкву. Передо мной, как кобылий хвост, болтался Пахан, что-то тоже вынюхивая под снегом. Но каким образом он угадывал направление?

Будешь мотаться, голод – не тётка…

А то, бывало, не оторвёшь от кухни. С поваром не разлей вода, – разжирел... Идёт Субботин с ружьём, а за ним Витёк – выгнувшись вперёд дугой – несёт Пахана на охоту на вытянутых руках, как санитар паралитика. Метров через двести от кухни опускает, и тогда уже пёс, встряхнувшись, чтобы разогнать сон, с неохотой бежит работать. А появился в отряде таким же худым и голодным, как сейчас.

 

В тот мартовский день Варлаамов прибыл на базу во главе разношёрстной толпы. Оказалось, что это не банда, а завербованные им попутно в Лабытнанги сезонники. Для геодезии у Субботина рабочие были, и он из колонны новобранцев вывел только одного человека. Это был согласный на непрестижную в экспедиции должность повара бывалый мужичок неопределённого возраста, в зэковской шапке и ватнике.

Я же – для ручного бурения – сразу наметил двухметрового детину в демисезонном пальто, отстранённо стоявшего с потёртым чемоданчиком в руке. После получения снаряжения эта парочка исчезла и появилась только спустя два часа, с песнями и чуть ли не в обнимку с каким-то лохматым псом.

– Мы бежали с тобою, опасаясь погони, – гнусавым голосом выводил запевала.

На шум из своего вагончика вышел Варлаамов и, с каменным лицом, поверх очков смотрел на приближавшуюся нетвёрдой походкой троицу. Увидев начальника и сообразив, что погоня уже здесь, компания в замешательстве остановилась. Подталкиваемый Амбалом, вперед вышел Тщедушный и, с отчаянной храбростью партизана перед повешением, дурным голосом завопил:

– Но они просчитались: окруженье пробита-а-а!

Особенно много чувства было вложено в последнюю, высокую и вибрирующую ноту. Не дождавшись реакции начальника, балансируя в наступившей паузе руками, как эквилибрист под куполом цирка, тенор решил представить присутствующих. Указывая на слегка стушевавшегося пса и грозя кому-то растопыренными пальцами другой руки, он возвестил:

– Это пахан всех надымских собак!

Произнеся эту фразу, новоиспечённый повар тут же повис на руках амбала Кузьмы в изломанной позе снятого с креста Иисуса.

 

В дальнейшем он оказался наикомпромисснейшим Витьком, выполнял свою работу истово и дорожил ею, будто это была должность лагерного библиотекаря.

А получивший грозную кличку пёс в тайге поправился, но от патологической жадности избавился не сразу. Когда ему ставили миску с похлёбкой, он с волчьим оскалом косил глазом, жутко рычал и однажды все-таки цапнул повара за руку. Витёк зауважал Пахана ещё больше, хотя после того долго подавал ему миску на лопате.

 

 

*   *   *

 

На пути у меня возникла масса мелких озёр, разделённых узкими, заросшими багульником перешейками. На такие тундровые участки хорошо попадать во время весенних и осенних перелётов. Вот где царство уток и гусей! Блеющий на зорьке бекас, шилохвост, садящийся на воду с реактивным свистом… Теперь – после того как мне подарили пластинку со звуками весеннего озера – я даже зимой, лёжа на диване со стереонаушниками, мог слушать, как перелетает, крякая – из одного угла комнаты в другой – утка.

Пробив лёд и напившись воды, я вспомнил, как в летний зной мы с Кузьмой шлёпали по таким лужам с буровым инструментом и пробами грунта на плечах. Мокрые от пота энцефалитки были облеплены комарами, портянки черны от мошки, а в воздухе от гнуса стоял звон. Время от времени мы плашмя падали в болото и наливали в сапоги воду, чтобы хоть ненадолго охладиться.

Но в городе – во время камеральных работ – все эти неприятные ощущения быстро забывались и, насытившись благами цивилизации, мы, как перелётные птицы, уже поглядывали на север. В феврале выписывали на складе унты и модные дублёные полушубки, в первом отделе – карты и аэрофотоснимки, ружья и ракетницы. И, конечно же, были горды принадлежностью к особой касте бродяг.

 

На одном из бугров, укладывая в рюкзак снятый свитер, я достал горсть кедровых орехов. Этот год был урожайным на них.

Сейчас в палатке, наверно, снова затеяли покер. В последнее время игра шла на нашу внутреннюю валюту – орехи, или кацэ, как их называл Феликс – столичный бич с миниатюрным томиком Шота Руставели в кармане. Приезжающий уже второй сезон в нашу экспедицию на заработки, ироничный, знающий себе цену и всегда готовый её поднять, Феликс оспаривал звание лучшего картёжника отряда у нашего повара. Наконец вчера Витёк решил расставить все точки над «и», предложив Феликсу сыграть на его сушёные грибы – конечно, для лукового супа – в любую карточную игру. Но тот, поторговавшись, отшутился.

А проигрывают сейчас наверняка: слишком осторожный Кузьма и чрезмерно горячий Аюб – практикант из Грозненского нефтяного института. Кузьма был антиподом Феликса по убеждениям и настоящим бичом по образу жизни. Отработав на износ – не жалея себя – сезон в тайге, получив расчётные и выпив, он готов был обнять весь мир; угощал всех желающих, и через несколько дней мог оказаться без гроша в кармане. Обладающий благородной, доброй и обнажённой душей, этот гигант относился к той категории людей, которым от рождения суждено быть изгоями. Раньше такие люди уходили в отшельники, а теперь, если не спиваются, то сходят с ума или кончают с собой, не приспособленные к противоречиям жизни. С Аюбом Кузьма подружился с самого начала, и теперь строил планы поездки в Чечню. Небольшого роста, по-кавказски тщеславный горец привлекал его, мне кажется, внутренним достоинством и уверенностью в себе, которой недоставало самому Кузьме.

А вот, наконец-то, и первый след. Ровной пунктирной линией он уходил влево, к синеющему на горизонте лесу. Похоже, что песец прошёл совсем недавно. Пахан, низко опустив голову и фыркая, пробежал назад и вперёд по следу. Затем, видимо, решив морально уничтожить конкурента, привычно поднял заднюю ногу и, побрызгав след, бодро побежал вперёд.

 

Вскоре я вошёл в давно манивший меня тёмный ельник, который постепенно превратился в дремучий лес. Раздвигая ветви с длинными космами мха и лишайников и поминутно чертыхаясь, я уже мечтал поскорее отсюда выбраться. Ещё и пёс пропал куда-то… Наконец, заметив слева от себя просвет, я отодвинул ветку.

На поляне, на фоне вековых елей с поникшими от снега ветвями, стояла «избушка на курьих ножках». Вернее, – нога была одна. Старый, маленький сруб стоял на высоком пне, который вцепившимися в землю корнями действительно напоминал гигантскую птичью лапу. Вокруг всё было истоптано, а под избушкой, высунув язык и часто дыша, молча прыгал Пахан. Судя по возбуждённому состоянию пса, там кто-то есть. Но почему Пахан не лает?

Я не спеша обошёл вокруг покосившегося, ветхого строения. На гладком, сизом от времени пне, под самым срубом со всех сторон были видны глубокие борозды от медвежьих когтей. Береста на крыше покоробилась и кое-где провалилась. Окон не было. С трудом дотянувшись, я зачем-то постучал стволом ружья в грубо сколоченную деревянными гвоздями дверь. Если бы мне ответил старушечий голос, я в тот момент, наверное, не очень бы и удивился.

 

Сломав сухую сучковатую лесину, приставил её к порогу и забрался наверх. Дверь поддалась неожиданно легко, и вместо страшного скрипа я услышал нежнейший «малиновый» звон. Чудеса продолжались. Только сейчас я увидел небольшой – величиной с детский кулак – колокольчик. Он висел под коньком на длинной кожаной тесёмке, которая порвалась, как только я за него взялся. На колокольчике, покрытом зеленовато-сизой патиной, старорусским шрифтом было написано: «Завод Спиридона Клювикова». Едва я по-пластунски продвинулся за порог, как вдруг на голову прыгнула какая-то волосатая тварь. Содрогнувшись от омерзения, я сорвался с крыльца и заскользил, сшибая сучки, вниз по жерди. Сидя на снегу, сквозь летающий вокруг пух смотрел, как оправившийся от испуга Пахан треплет отброшенную мной связку лебединых шкур.

Выплёвывая изо рта пух, я случайно раскусил попавшую на зубы крошку и замер… Да ведь это же табак! Нестерпимо захотелось курить. Схватив ружьё, я быстро влез наверх. Под крышей висели связки соболиного и песцового меха. Несколько десятков полуистлевших шкурок. Это был заброшенный охотничий лабаз. Но главное – всё было пересыпано табаком. Расстелив шерстью вниз кусок лосиной шкуры, я стал стряхивать на неё с пушнины табачные крошки. Затем, как старатель крупицы золота, собирал их на ощупь, среди шерсти и пыли, и клал на оказавшийся под рукой кусок бересты. Когда снимал очередную связку, на пол упала небольшая, похожая на женский ридикюль, сумочка из оленьего камуса. На ней с удивительным вкусом мелким бисером был вышит орнамент. Светлый мех сумки красиво сочетался с окантовкой из синего и оранжевого фетра.

 

Я раскрывал её медленно, как страстный картёжник вскрывает последнюю, решающую карту, боясь вспугнуть удачу.

– Есть!! – это была махорка. – Почти половина кисета! Вот сюрприз будет для наших…

Высыпая в сумку собранную мной махорку, я заметил на бересте каракули. Чтобы прочесть надпись, пришлось поднести находку под пыльный луч, пронизывающий крышу. Химическим карандашом, как будто детской рукой, были нарисованы печатные буквы: «АМПУТА АТЕЦ САВСЕМ ПЛАХОЙ ПРИХАТИ». Под впечатлением этого телеграфного текста я машинально свернул самокрутку и присел на пороге. После двух затяжек ёлки перед глазами поплыли, и я снова чуть не свалился с лабаза.

 

Интересно, прочитал ли записку Ампута? Когда же это было? Судя по ветхости шкур, задолго до Войны. Не иначе, как и Ампуту где-то смерть подстерегла. В то время зверь здесь, конечно, был непуганый. Сколько же оленьих пастбищ и заповедных лесов потерял с того времени этот добродушный и по-детски наивный народ… Вспаханная гусеницами вездеходов тундра, мазутные реки и вездесущие вертолёты, увозящие детей в ненавистные им школы-интернаты... А кольцо всё сужается, и всё больше аборигенов убегают из него в алкоголизм. Неужели вырождение народностей – неизбежная плата за прогресс? Чей? И прогресс ли?

Поплевав на пальцы и загасив окурок, я аккуратно высыпал остатки табака в кисет и спрыгнул на землю. До реки должно быть уже недалеко. Попрыгав, чтобы согреться, я закрыл лабаз и отбросил подальше лесину. На опушке обернулся. Солнце, склонившись на вторую половину дня, светило уже не так весело сквозь лёгкую дымку. Пахан все так же лежал посреди поляны в позе Сфинкса, пожирающего лебедей. Тихонько свистнув ему, я вошёл в темнеющую чащу.

Все же не дурак был Ампута. В этих дебрях только с воздуха можно заметить его лабаз. И то случайно. Что-то долго тянется ельник. Неужели иду вдоль реки?

Я резко повернул направо, и вскоре почувствовал под ногами твердую почву. Эта была одна из звериных тропок, которые всегда можно встретить у таёжных рек и озёр. Старые ели постепенно уступали место высоким соснам, трупы которых с вывороченными корнями то и дело преграждали путь. За каждым поворотом тропы я ожидал увидеть под корягой чёрную шею глухаря, и давно снял с плеча ружьё, готовый в любой момент взвести курок. В таких местах глухари клюют мелкие камешки, чтобы перетирать в желудках молодую хвою и листья багульника.

 

Пахан всё ещё не появлялся, и мне оставалось полагаться только на себя. Проходя рядом со старой елью, я нагнулся под её ветвями и… До сознания дошёл какой-то диссонанс в только что увиденном. Ещё не поняв, в чём дело, я сделал шаг назад и осмотрелся. Передо мной среди корявых, чёрных ветвей выделялась неуместностью здесь ровная, как стрела, ветка. Но самым удивительным был наполовину вросший в ствол массивный, кованый наконечник у её основания. Это была действительно стрела, подобную которой я видел в Тюменском музее рядом с самострелом. Представив траекторию её полёта, я потоптался метрах в пяти от тропы. В месиве из снега и ягеля кроме сухих веток ничего не было, но моё внимание привлекли странной формы сугробы на открывшейся взору прогалине. Более мрачного места я не видел.

Почти физически ощутимая тревога, как перед страшной грозой, витала в звенящем от тишины воздухе. На фоне сплошной белой стены ельника над поляной гигантским чёрным спрутом нависал вздыбившийся вместе с землёй корень огромной повалившейся сосны. Под этим монстром, склонившийся во все стороны подлесок напоминал вурдалаков, застывших в разных позах под белыми саванами. Казалось, отвернись, и весь паноптикум оживёт. Будто по дьявольскому сценарию, снизу, из поймы, донёсся жуткий крик птицы, похожий на младенческое «У-а-а». Нагнувшись над небольшим вытянутым сугробом, я веткой смахнул снег и отшатнулся.

На меня в упор смотрела человеческая глазница! Жёлтые зубы скалились в дьявольской усмешке. Дальше, показались клочья одежды и торчащие рёбра. Грудная клетка у бедняги оказалась развороченной. Такую рану мог нанести только медведь. Страшная смерть.

 

За спиной вдруг раздался негромкий звук, похожий на вздох. Бросив руку на цевьё ружья, я резко обернулся. В метре от меня плавно покачивалась сосновая ветка, сбросившая с себя непосильный груз. Я смотрел на неё, а нога ощупывала под снегом длинный предмет. Ещё не нагибаясь за ним, я догадался, что это ружьё. На ложе оказались следы медвежьих клыков и когтей. Затвор же намертво приржавел к патроннику.

Ну кто же ходит на медведя с берданкой 32-го калибра… С ней только белковать. Ханты стараются вообще не задевать медведя, он для них – тотемное животное. Если случайно и убивают его, то устраивают целый ритуал с песнопениями и танцами вокруг головы, и всё валят на русских…

 

Выше, на холме, лежал полуразвалившийся ящик, срубленный из брёвен лиственницы. Только увидев выступающий из-под снега остов оленьих нарт и узкое днище долблёной лодки, я понял, что это не простой сруб.

Ханты, по обычаю предков, не закапывали умершего, а заворачивали в шкуры и клали с ружьём в такой саркофаг. Рядом, подобно древним египтянам, оставляли его вещи, которые могли понадобиться в иной жизни.

Значит, медведь достал Ампуту после смерти.

А может быть, это скелет его отца?..

Вдруг появилось чувство, будто я нахожусь у входа в потусторонний мир и пытаюсь заглянуть в замочную скважину.

 

Уже уходя от этого таинственного места, оглядывая верхушки деревьев, я чуть было не споткнулся о перевёрнутый вверх дном котёл. Вспомнилось, как вокруг такого же, снятого с очага, ужинала хантыйская семья. Они руками доставали из него что-то и с аппетитом ели, добродушно поглядывая на меня. Неискушённый человек вряд ли узнал бы в гладкой, длинной тушке с вытянутой головой, с чёрными на выкате глазами и тонким, как шило, хвостом, белку. Скорее, она была похожа на другого известного всем зверька. Тогда от угощения, содрогнувшись в душе, я вежливо отказался. Сейчас – был бы менее привередлив. Дважды сегодня я встречал под соснами паутину беличьих следов, но возвратиться с охоты с такой «дичью» не позволяло самолюбие.

Вдруг сосны расступились, и от неожиданной высоты перехватило дыхание. Будто из кабины вертолёта, передо мной открылась широкая панорама с петляющей в пойменных зарослях тёмной рекой. Подмыв высокий песчаный берег, Пунга оставила под моими ногами посеребрённую подкову старицы. Отделённый от излучины реки узким перешейком, этот кусок старого русла был окружён плотной стеной старых елей. Старица заканчивалась большой полыньёй, рядом с которой на льду чернели лунки, сделанные выдрой. А вот, кажется, и лосиный след. Почти по всей пойме, появляясь на белых проплешинах и вновь теряясь в зарослях, по снегу тянулась извилистая борозда.

 

За рекой изрытые оврагами холмы были покрыты седой щетиной редколесья и напоминали морщинистые щёки великана. Дальше они выполаживались и пропадали в синей дымке. Переведя взгляд выше, я не поверил глазам. Ведь всего четверть часа назад небо было чистым...

Сейчас с севера сплошной стеной, будто прорвав плотину, на меня двигался гигантский вал. Такое небо я видел только однажды – на Ямале – но запомнил то ненастье надолго.

Так вот отчего замерла природа… Все живое сейчас прячется в пойме. До сих пор для меня остаётся загадкой, почему я сразу не повернул к лагерю, чтобы успеть пройти до пурги хотя бы часть пути и не искушать судьбу. Какой азарт или комплекс увлёк меня вниз? Ведь умом я прекрасно понимал, какое сейчас начнётся светопреставление, и чем это может кончиться.

 

Быстро достав из кармана куртки абрис, я нашёл на нём «свою» старицу и огрызком карандаша поставил у её берега точку. Сориентировав разглаженный на колене обрывок кальки по сторонам света и воспользовавшись стволом ружья как линейкой, провёл между лагерем и старицей жирную черту. Затем, приложив к ней компас, «взял» обратный азимут.

Рассовав всё по карманам, тщетно вслушиваясь, не подал ли голос Пахан, я, как кролик на удава, посмотрел на небо. Клубясь, как лавина, тысячеголовое серое чудовище тёмным брюхом уже вползало на холмы за рекой.

Тут же, опустив глаза, я шагнул с обрыва. Бесшумно и плавно, вспомнив все свои горнолыжные навыки, скользил на пятках по песчаному склону. Через минуту, когда я уже стоял в сугробе на кромке болота, откуда-то сверху – будто с небес – донёсся далёкий лай. Судя по собачьему азарту, – там белка. Под ней Пахан долго прыгать не будет и скоро меня догонит. А вдруг глухарь? Но сейчас мне не давали покоя следы у реки, и я направился в заросли.

 

С севера уже тянуло сыростью, и в этом густом, низинном воздухе улавливался посторонний запах. Я знал, что он из моего детства, и мучительно пытался вспомнить, где и… Медленно – едва дыша – я опустился на колено. Если бы это происходило ближе к цивилизации, я бы решил, что впереди, метрах в тридцати от меня, на багульнике пасётся корова. И этот запах… Конечно же, это запах бабушкиного хлева. Сквозь ельник я успел увидеть только длинное туловище, поросшее тёмной шерстью и почти такую же длинную, опущенную к земле шею.

Лось?! А у меня ведь в левом стволе «нулёвка» на глухаря!

Осторожно заменив патрон, я надвинул на голову вылинявший капюшон и выглянул из укрытия. Это был не лось, а огромный медведь. О такой встрече я тайно мечтал много лет. Он тоже поднял лобастую, похожую на закопчённый чугунный казан голову и несоразмерно маленьким глазом посмотрел в мою сторону. Затем голова так же медленно опустилась, и я снова присел в нерешительности.

Нужно подождать пса. Вот сейчас собака могла бы отвлечь на себя и удержать зверя. Где его носит?! Если бы не эта сеть мелких веток впереди... Мои самодельные пули легко могут от них срикошетить, и тогда… Со слабой надеждой я обернулся на голый ствол высокой лиственницы. Не успею. Но чем этот шатун так увлечён?

 

Решив всё же найти среди веток «окошко» для прицельной стрельбы, я уже смелее высунулся над лапником. О медведе абсолютно ничего не напоминало. Легкомысленно выйдя из ельника, я взвёл оба курка и, стараясь не наступать на сучья, медленно двинулся вперёд. Вот и бугор, который закрывал голову и ноги зверя. За ним, на склоне среди елей, лежали покрытые снегом толстые стволы горельника. Трудно сказать, от которого из чувств больше – страха или охотничьего азарта – сердце стучало как молот. Из-за любой чернеющей корнями валёжины мог подняться зверь. Не дай бог – медведица.

Но где следы? Не привиделся же он мне?! О боже…

От того, что я увидел за буреломом, к горлу подступил ком. На два-три метра вокруг снег был забрызган кровью. От места пиршества в чащу уходил след лапы шириной почти в четверть метра.

Но почему у крови фиолетовый оттенок? Только теперь я обратил внимание на заросли невысокого кустарника, покрытого сизыми ягодами. Шатун объедал голубику. Я знал, что «медвежья болезнь» – не сказки, и уже однажды имел возможность убедиться, что медведь на самом деле «обделывается» при внезапном испуге, но чтобы так…

 

Неожиданно из кустов выбежал Пахан и начал мотаться по следу. По его преувеличенной старательности мнительный человек – вроде меня – мог заподозрить, что пёс до последней секунды сидел в кустах и выжидал, чем всё это закончится. Витёк разве хорошему научит? Упустить такой трофей! Но, может, не всё ещё потеряно?

Почти бегом я устремился по следам двухметровых прыжков зверя. Пахан бежал впереди, но часто возвращался и садился, поджидая меня.

Какая трогательная забота, медведь тебя подери! – слегка пинал я его под зад. Чувствует, кто из них двоих настоящий пахан…

 

Обнаружив в ивовых зарослях пустую медвежью лёжку, я понял безнадёжность затеи и с тяжёлым сердцем повернул обратно. По кратчайшему пути, почти не поднимая головы, быстрым шагом возвращался к коренному берегу. По пятам за мной шла закрывшая уже полнеба белая пелена.

– Ко-ко-ко-ко… – по-куриному закудахтала впереди глухарка, и сразу залаял Пахан. В это время я выходил из пойменного леса и увидел, как эта копалуха усаживалась на голую верхушку самой высокой лиственницы. Пёс поднял её с заросшего багульником болота и с лаем нёсся вверх по склону. Мне же, чтобы незаметно подойти на выстрел, нужно было обходить старицу. Этот вариант я сразу отбросил. С потемневшего неба ветер уже начинал приносить первые хлопья снега. Пригибаясь к кочкам и пытаясь укрыться за чахлыми сосенками, я медленно подбирался к обрыву. Пахан, невидимый за откосом, монотонно лаял и со своей задачей пока справлялся.

Только бы от избытка чувств не начал царапать дерево! Ну, ещё хотя бы метров десять...

 

Я опустился на колени и, утопая в моховой перине, стараясь не выпускать из виду дерево, пополз по абсолютно открытому месту. Сидевшая хвостом ко мне, с вытянутой к земле шеей копалуха завертела головой и встревожено закудахтала.

Стрелять?.. – далеко… Но она сейчас взлетит!!

Приложившись щекой к прикладу, я никак не мог сдуть упавшие на планку ствола крупные хлопья снега. В последний момент, поймав на мушку уже поднявшую крылья глухарку, я нажал курок. Вместо того чтобы, кувыркаясь и ломая сучья, падать вниз, курица, слегка снижаясь под кронами сосен, удалялась в глубь леса. Как вопль отчаяния, прозвучал второй мой выстрел вдогонку.

 

Срываясь и вновь карабкаясь, я выбрался на бугор и, тяжело дыша, побежал по собачьему следу в глубь леса. Ветер уже шумел в кронах деревьев и сыпал в лицо горсти снега. В такую погоду на дереве Пахан её, конечно, не учует. Едва разбирая след, я налетел на пса, треплющего что-то под валежником.

Неужели она? – не хотелось обманываться. Слава тебе господи!! Отобрав у Пахана, я поднял за единственную лапку то, что осталось от глухарки. Ну что же, во всяком случае, он съел свою честно заработанную половину. Бросив в рюкзак кусок курицы, я с деланной ласковостью потрепал за тёплую холку виновато смотрящего на меня пса:

– Хо-о-ороший пёсик…

 

Только теперь, пережёвывая припасённую с утра последнюю галету, я начал осознавать серьёзность нашего положения. Достав компас, определился с направлением, и мы, не мешкая, тронулись в путь. В усилившемся снегопаде я уже не мог ориентироваться по деревьям, и всё чаще останавливался и сверялся с компасом. Пахан, будто понимая, в какую мы попали переделку, постоянно держался рядом. Окружившие нас замшелые стволы с корявыми сучьями напоминали лесных чудищ. Раскачиваясь и скрипя зубами, они хватали цепкими лапами, будто боялись, что я унесу их вековую тайну. Главное было – уберечь глаза, и я прикрывал их выставленным вперёд как щит прикладом. Каждый просвет в ельнике принимался за долгожданное болото, и каждый раз разочаровывал.

Я начинал сомневаться в исправности компаса, но, наконец, мы вышли на открытое всем ветрам пространство.

Одежда на мне висела клочьями, исцарапанные руки и лицо саднили от пота и таявшего снега. Сугробы на болоте намело выше колена, и было ясно, что метель надолго. Чувствуя себя внезапно ослепшим, понимая, что в такую пургу можно пройти рядом с палаткой и не заметить её, я упрямо шёл по компасу, ещё надеясь каким-то чудом опознать местность у лагеря. Чтобы как-то ориентироваться по расстоянию, попытался от начала болота считать шаги. Однако из этой затеи ничего не вышло, и с ещё большей приблизительностью я стал измерять пройденный путь временем. Пахан, утопая в снегу по самую морду, шёл за мной по пробитому следу. Толкавший нас в спину ветер теперь порывами налетал со всех сторон. Провалившись в болоте несколько раз по пояс, я уже лез напролом, проклиная и пургу, и Север, и свою работу.

 

Мы обошли уже несколько бугров, похожих на наш и, судя по времени, давно прошли эти проклятые шесть километров. Зловеще и неотвратимо сгущались сумерки.

И вдруг я увидел следы. Было похоже, что прошли люди, но в какую сторону? Борозду в снегу заметало на глазах. Слегка отогрев под тёплым собачьим брюхом онемевшие пальцы, я несколько раз выстрелил. Ответом был всё усиливающийся свист ветра.

Так вот же «грива»!! От неё рукой подать… Окрылённый, я побежал по следу к темнеющему горельнику, споткнулся…

По мере того, как я узнавал кривую жердь, брошенную час назад, меня всё больше охватывала паника. Сдирая до крови кожу, я карабкался на чёрный ствол уцелевшей лиственницы, как будто в колючей мгле мог что-то рассмотреть.

 

Взять себя в руки мне помог своим лаем Пахан. Барахтаясь в сугробе в стороне от следа, он звал за собой. Обойдя пса и пробив в том направлении след до ближайшего бугра, я на всякий случай открыл компас и посмотрел на светлячок стрелки. Обогнавший меня Пахан ждал у следующего наноса.

Продвигаясь таким образом на подгибающихся ногах неизвестно куда, вдруг в вое ветра я услышал далёкий выстрел. Затем ещё. Стреляя в ответ и уже увидев в тёмном небе тускло-зелёное пятно ракеты, я опустился в снег рядом с обессиленным псом. Значит, – вертолёта не было.

 

Кто мог тогда предположить, что он прилетит только через долгие тринадцать дней непрерывной пурги! Накануне, во время одного из радиосеансов, мы услышали радиограмму Варлаамова в Берёзово: «Отряд изыскателей в районе Колы-Хулюмских болот терпит бедствие. Просим организовать санрейс «МИ-8». Оплату гарантируем».

К тому времени у нас даже мозоли от орехов на языках успели зажить.

Почти до последнего дня Витёк добросовестно растянул банку с луком, но… О, человеческая неблагодарность! Вместо признательности он получил только обидную для советского рецидивиста кличку Чиполлино.

«Собор Парижской Богоматери» был давно искурен от корки до корки, и лишь на дне моего рюкзака затаился исписанный мелким девичьим почерком листок.

 

 

*   *   *

 

Из засыпанной снегом до трубы палатки мы забирали только личные вещи. Между раскладушками Витька и Феликса, в багульнике, обнаружилась банка сгущёнки, но – к чести мужиков, ни сейчас, ни позже – никто не пытался устраивать на этот счёт разборки.

В вертолёте, под шум винтов, расплывшийся в улыбке казымский радист обносил всех газетным кульком, в котором оказались домашние пирожки с капустой. Он весело хлопал каждого по плечу, не замечая только сидевшего в хвосте – среди рюкзаков – пса.

А вечером, во время шумного застолья на подбазе, в комнату вошли участковый милиционер и районный опер. В наступившей тишине по осунувшемуся сразу лицу Витька мы поняли, что пришли за ним.

«Виктор Фёдорович Куринной после освобождения обязан находиться под надзором милиции в городе Лабытнанги. За умышленное…» С большим трудом мы уговорили служивых подождать с арестом до утра. После этого визита хотелось напиться.

 

В Надыме Субботину нужно было задержаться на базе, поэтому я улетал на Москву один. В звеневший гусеницами вездеход, подвозивший меня в аэропорт, в последний момент запрыгнул Пахан. В порту он настойчиво пытался протиснуться мимо стюардессы за мной в салон. Только когда убрали трап, пёс перестал скулить и бегать и, видимо, поняв, что его оставили, сидя в сторонке, внимательно смотрел на иллюминаторы самолёта.

Хотя бы таранкой его на прощанье угостил… – досадовал я на себя.

 

Всё дальше за бортом оставалось пережитое. Долгожданный блистательный мир уже владел моим воображением.

 

 

*   *   *

 

В городской суете всё реже вспоминался мой спаситель.

Следующей весной Пахана я уже не встретил. Говорили, будто его видели в сейсмологической экспедиции. Соседи-геофизики действительно брали пса зимой в тайгу, но вернулись без него. Прибился где-то к хантам, – решил я.

 

Спустя несколько лет в одном из заполярных посёлков меня чуть не сбила с ног проносившаяся по улице свора собак.

– Пахан!! – окружённый разгорячёнными псами, я протянул к нему руку, но… увидев знакомый оскал, будто наткнулся на стену. Через секунду опьянённая свободой стая уже мчалась дальше, а я обескуражено смотрел вслед… Обознался?..

 

 

*   *   *

 

Все это мне напомнила заснеженная кедровая ветка, изображённая на коробке с зубной пастой. В духоте пыльного базара она поразила меня, как путника – мираж оазиса. Я не слышал, что рассказывал о целебных свойствах хвои юный торговец, не замечал натыкавшихся на меня, будто ослепших в этом фальшивом мире людей. «Лесной бальзам». Вкус кедровых орешков. Аромат дальних странствий… Горькая радость. Сладкая мука. Удивительный вкус.

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в сентябре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: