Привет, Бомбейкина!

 

 

 

– Как твоё бабье счастье? – звоню я Вальке на следующий день, как ни в чём не бывало.

– Да всё жиреет моё счастье. Сегодня полкурицы сожрал. Сырую. Украл со стола, подлец.

– Ты о ком? О Курдуплыке?

– О коте.

– А Курдуплык?

Вчера весь вечер стонал и в сортир бегал. Прослабился от моих слив. И от твоей доброты к нему. А сегодня уехал к себе в Польшу.

– Что, сливы не понравились?

– Понравились! Но я попросила его купить мне новых слив, в замен съеденных. Вот он сразу и укатил. Приходи.

– Точно приходить?

– Приходи. Я тебя жду. У меня есть пирог из твоего любимого яблочного варенья. И я решила увековечить твой образ в гипсе. Ты же будешь рада?

– Конечно. Я давно об этом мечтала. С пером в руках и лавровым венком на голове!

– Ну-ну… А ты можешь мне в благодарность написать маленький рассказ. О том, как одна шизонутая особа приходит в гости к своей лучшей подруге и наводит у неё марафет. И что из этого получается. Я думаю, рассказ выйдет забавным. Вот и обменяемся.

– Я согласна! Только предупреждаю, я всю правду напишу. И очень сомневаюсь, что ты будешь от этого в восторге.

– Без вопросов. Только правду! Я жду.

 

Через пару дней являюсь я к Валентине на Цимбаловку.

Она ставит чайник на плиту. И располагается в кресле-качалке. Поспешно убрав за китайскую ширму уродливое гипсовое изваяние, с раскинутыми руками, во весь рост, и как мне вдруг показалось, очень отдалённо напоминающее… Нет, не может быть…

Я сажусь тут же, рядом, на табурет, косясь на изваяние за ширмой. Достаю файл с белыми листочками.

– Как, всё же, это прекрасно! Сидишь в кресле-качалке. А тебе подруга рассказ читает! – засветилась радостью Валентина. Начинай. Я слушаю.

Я ещё раз заглянула за ширму и поняла, кого изображает этот глиняный монстр с топором в одной руке и ёршиком в другой. Без лаврового венка и пера.

Горло у меня пересохло. Но я собралась с силами.

И начала читать рассказ.

Чем дальше я читала, тем более перекашивалось лицо моей подруги. Она сидела бледная и безмолвная.

 

Мы уже две недели не встречаемся и не звоним друг другу. У нее мой рассказ. А у меня её гипсовая скульптура.

Но я знаю, что скоро я позвоню ей и, как ни в чем не бывало, скажу: «Привет, Бомбейкина!»