Петровна

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за ноябрь 2026:

 

На чтение потребуется 55 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Петровна почувствовала, как левый глаз вдруг дёрнулся, потом зажмурился крепко, и нервный тик пробежал по её щеке. Она попробовала унять его, растерев ладонью, но сильное жжение остановило её, и Петровна вспомнила, что на руках перчатки, густо испачканные мыльной пеной. Она живо стянула их, отбросила в сторону и стала холодной водой промывать лицо, однако глаз совсем уже заплыл и слезился. Вдруг из-за спины вынырнуло лицо управляющего.

 

– Ты зачем встала, Петровна? – строго спросил он, но живо оглядев её, заметил, какой случился с Петровной конфуз – глаз слезился и заплыл, а щека стала красной, словно ошпарена кипятком. Он тут же смягчился и участливо, опустив начальственный тон, заговорил снова: – Ты какой уже день без выходных? В зеркало на себя когда глядела?

Петровна, сдерживая с трудом слёзы, отвернула в сторону лицо и тихо ответила:

– Второй месяц пошёл, Игорь Егорович, но я ничего, умоюсь только. В глаз немного попало, ерунда… сейчас вот…

В груди её что-то надорвалось и, сбивая дыхание, подкатило к горлу. Образовавшийся комок давил, и сильно хотелось плакать. Страшная усталость, накопившаяся за последний месяц тяжёлой работы, давила на её плечи. Петровна чувствовала, что в ней пробудилась обида на весь мир, заставляя дуться, злиться, точно она маленький ребёнок, оставленный без родителей. Мир вокруг, казалось, не понимал её, а непременно должен был скорее обернуться лицом и проявить к её судьбе самое живое участие. Петровна, как делала порой в детстве, старалась давить обиду в себе злостью, сдерживала себя, но всё было тщетно – скоро она совсем выбилась из сил. Наконец она сдалась и горько, с надрывом разрыдалась…

– Всё, Петровна, – сказал Игорь Егорович, – езжай домой, отдохни, выспись, а завтра поглядим, как с тобой быть. Ты мне здесь такая не нужна, заразу какую распространишь, уснёшь и кипятком обваришься – нет уж, собирайся давай.

– И-и-игорь Егорович! – захныкала Петровна. – Никак нельзя мне без работы! Я вот сейчас умоюсь и снова к мойке. Да что мне глаз – ерунда! – я на ощупь уже. Я могу, Игорь Егорович! У меня второй глаз знаете какой! Это локатор, а не глаз, Игорь Егорович!

– Всё, Петровна, остановись, – грубо бросил Игорь Егорович. Он терпеть не мог женские слёзы, но Петровна выглядела жалко и, казалось ему, готова была начать истерику. – У тебя вместо глаза язва какая-то, а не глаз. Не дай бог проверка нагрянет, мне что, прикажешь пиратской повязкой его укрыть? Так пират из тебя никакой, Петровна, ты и море-то не видала. Езжай, говорю, домой.

Осталось Петровне только собраться и поехать домой. Вымыла она тщательно лицо и попрощалась с напарницей, которую впереди ожидало работы вдвое больше положенного. Если бы не занятые руки, показала она Петровне, что о ней думает, однако всё, на что хватило её, это быстро взглянуть исподлобья, сверкнув глазами. Прикусив губу, нагнулась она над мойкой и утонула в мыльной пене, а Петровна, понуро глядя себе под ноги, прошла мимо к выходу.

 

Комната её в коммунальной квартире была неуютна: маленькая, вытянутая и в конце, на сторону окна, был причудливой формы загиб. Казалось, строители её вовсе были не люди, а существа, чья геометрия пространства была изрядно искажена скосами и бессмысленными углами, уводящими логику в тупик. Петровна давно уже смирилась, что вместо нормального жилья у неё собачья конура, стены которой будто из картона, и слышно порой, как сосед Илья Михайлович за стенкой пьёт взахлёб горькую, грохочет бутылками и кряхтит, словно при смерти.

Сама комната осталась ей после смерти мужа, успешного прежде предпринимателя, но надломленного судьбой, отчего свернул он на кривую дорожку. Все не важно ему становилось, как опрокинет первую рюмку, не замечал ни жены, ни сына, а искал упорно на дне стакана своё счастье. Лежал он часто в похмелье, жалкий и одинокий, пока Петровна рыдала на кухне от бессилия. Запои скоро превратились в унизительное рабство, воля его ослабла, он бился в приступах горячки, когда мерещилось ему всякое, и обещал со слезами бросить, но упрямо вставал утром и шёл за следующей бутылкой. Душа его выгорела быстро, здоровье сопротивлялось дольше, однако кончилось всё предсказуемо – умер он в приступе, мучительной смертью, испугав маленького Андрейку. После себя, как полагается, оставил долги, освободив, однако, семью от мучений видеть его изо дня в день уже не человеком, а опустившемся существом, в котором давно не разглядеть было мужчину, а характер выражался лишь нуждой употребить ещё.

Петровна погоревала недолго, продала и квартиру, и дачу, и даже машину, взамен купила комнату, где прежде, через два этажа, жил один известный писатель. Удивительный талант его открывал читателю душу человека страстно влюблённого, порочного, а порой поражённого ненавистью. Характеры героев нарисованы были точно, глубоко, необычайно искренне и полны были жизни. Петровна в юности плакала над его романами, черпала в них силы, и сейчас более всего захотелось ей стать героиней такого романа. Легкомысленно отдалась она настроению и рассудила, что окружённые великим прошлым, где всё прониклось магией великого гения, где каждый кирпичик дышит историей и душа писателя всюду оставила след, смогут они вместе с Андрейкой начать новую жизнь. Все напасти станут вдруг незначительны и растворятся в стенах этого дома.

Собрала она маленького сынишку, перевезла вещи, и стали они жить, как мечтала всегда Петровна – прогулками по старому городу, открывая новые удивительные места, посещая картинные галереи и выставки. Были они счастливы вдвоём, и жизнь казалась им сказкой. Бесчисленные мосты, которыми проходили они свои замечательные маршруты от одного музея к следующему, через каналы и реки, словно стежками накладывали швы на израненную душу Петровны, скрепляя части её в одно полотно, скроенное гармонично и крепко.

Счастье их длилось недолго и стало неумолимо истощаться, равно как и средства от продажи имущества таяли с каждым днём. Петровна прежде никогда не работала серьёзно, всё больше не из нужды, а чтобы выбраться в свет и поглядеть на мир. Она в молодости увлечена была любовными романами и грезила тайно о принце. Мол, спустится из-под облаков на белом жеребце гусар, усадит её рядом, подкрутит лихо щегольской ус и унесет её далеко от земли. Поэтому и работала она чаще всего официанткой: «гусары» и прочие молодцы с усами и лихими буйными манерами захаживали в такие места, где наливали по щелчку и сытно кормили. Так она и познакомилась с мужем, который отличался горячим нравом, носил усы и любил эффектно выказать себя, дарил ей букеты, а шампанское пил по-гусарски – с брызгами и тостами.

Пришлось Петровне снова пойти работать. В ресторан, где гуляли «гусары», её уже не взяли, но вышло устроиться в небольшое уютное кафе, где влюблённые парочки заглядывали кротко друг другу в глаза и хрустели пиццей, а под самый вечер, нежно прижавшись, незаметно исчезали. Петровна страшно завидовала им и грустно вздыхала, когда двое, обнявшись, тонули в вечернем полумраке, оставляя после себя частичку своего счастья, сливавшуюся нежно с запахом свежей пиццы.

У самой Петровны личная жизнь совсем остановилась. Всякая забота её в той или иной мере связана была с судьбой сына, всё прочее не казалось ей важным и потому интересовало мало. Сына следовало кормить, одевать, провожать на учёбу, уговаривать его, что учиться важно и полезно, что полученные знания устроят его судьбу самым благоприятным образом, шантажировать своим здоровьем, чтоб не возникло у него даже мысли прогулять урок, в общем, как всякий родитель, Петровна стерегла его как могла.

 

Сын Андрейка учился сперва исправно, но, чуть повзрослев, проявил буйный характер отца, стал бунтовать против правил и часто распускал руки. То драку затеет, то ответит учителю грубо, то и вовсе прогуляет школу. Петровну вызывали часто на собрания и предупреждали строго, что если ещё раз Андрейка двинет в пузо Виталика или укажет учительнице русского и литературы Жанне Владимировне известное направление, куда немедля ей следует отправиться в путешествие, то встанет вопрос об его отчислении. Петровна умоляла оставить Андрейку: «Он светлый ребёнок! Излишне, может быть, ранимый, но чистый душой мальчик. Он совершенно беззлобен, я уверяю вас. В нём столько я замечаю добра, что нам с вами и не снилось! Отец его, скотина, мучил его и дурно влиял на характер, а он ничего, сохранил себя… Не губите его, умоляю, дайте ему ещё один шанс!». Несколько раз удавалось ей договориться. Директриса входила в её положение, жалела, словно видела в ней своё отражение – ведь сама воспитывала сына и была давно одинока. А тот всякий раз подводил её, отбился совсем от рук и был уже пойман однажды за гаражами с зажжённой сигаретой.

Однажды Андрейка превзошёл себя и стукнул Виталика в нос. Вызвали даже милицию, потому как крови из Виталика натекло, как на скотобойне. Скандал случился страшный, и Петровна, как и прежде, бросилась в школу с работы вымаливать прощенье сыну, но в этот раз директриса была неумолима.

– Слушайте, вы устраиваете здесь сцену, а сами что? Тратили бы больше времени на сына, уроки с ним делали, что ли… воспитаете иначе волчонка – злобного и капризного, какой вам прок от такого воспитания? А что из такого вырастет? Вы представьте только... Не должна материнская любовь пресыщать его, не нужно возиться с ним так. Дисциплиной его вооружите, станьте для него примером строгости к самому себе. Отдайте, может быть, в секцию единоборств. Уверяю вас, скоро начнёт уважать старших и лишний раз промолчит, нежели повысит голос.

Отчислили Андрейку из школы, и не помогли Петровне ни слёзы, ни мольбы, ни обещания. Обещала она, что Андрейка обязательно исправится, что нет в нём совершенно злости, а чуткий он необычайно и остро чувствует всякую обиду. Всё оказалось бесполезно.

Петровне страшно обидными показались слова директрисы. Неужто Андрейка не окружён заботой, неужели безусловная любовь матери к сыну не выказывается ей в полной мере? Да как посмела она! Да Петровна и живёт одним только Андрейкой, и всякий миг её жизни любовь к сыну крепнет всё более, и ширится, и ничего, кроме судьбы его, решительно ей не интересно. Сделать с ним уроки? Да все уроки сама она и делает вместо него, ещё и готовит и собирает в школу, и кажется ей порой, что вместе с Андрейкой сидит она в школе за партой и слушает лекцию.

– Да что вы понимаете! – накинулась она на директрису. – Андрейка исключительный ребёнок. За что ни возьмётся – ко всему у него есть способность. Школьная программа не заставляет его даже напрячься: он с удовольствием изучает предметы. Характера он мягкого, добрый, способный ребёнок! А вы говорите такое… Да я всё для него сделаю!

На последнем слове Петровна расплакалась, жалостливо поскуливая. Лицо её скривилось, выражая невыносимое страдание, но директриса только сдвинула брови и указала ей на дверь.

 

Перевели Андрейку в другую школу, и Петровна взялась за него крепко. Нависла над ним и твердила, что нужно ему непременно хорошо учиться, что знания поставят его в жизни выше всякого бездельника. Отец его был дурак и не учился, оттого и своим шансом правильно воспользоваться не сумел. Всякое дело строил не согласно рассудку, а по-гусарски лихо, с шашкой наголо да галопом в самое пекло. Наверное, и пить он стал беспробудно, когда удаль ушла и заразилась душа его жалостью к себе, а для мужчины нет ничего страшнее, чем испытывать к себе жалость. Воля у такого гаснет – остаётся обида на весь свет.

– Веди себя прилежно, Андрейка, – говорила Петровна сыну. – Учись как следует, и всё у тебя в жизни сложится. Не позволяй, чтоб отцовский крутой нрав возобладал в тебе, веди себя тихо и смирно.

Не позволяла Петровна и шагу ступить сыну без своего материнского надзора. Стерегла всякую его попытку устроить бунт. Порой лаской и уговором, а случалось, и шантажом она гасила внутри его огонь, готовый вырваться наружу и обжечь всякого, кто оказался бы на пути. Со временем удалось Петровне подавить волю сына, и стал он шёлковый в её руках, пушистый, словно котёнок, и показывал когти, когда чувствовал вдруг больше свободы, но по первому слову, если мать позовёт его, на мягких лапах торопился прижаться к её коленкам.

Учился Андрейка сносно, был аккуратен и терпелив. Отличником он не был, но выделяли его в школе способным ребёнком, который отчего-то ленится без понукания и, если не подтолкнуть его, опустит совсем руки. Единственная страсть Андрейки – книги, которые с жаром проглатывал он от корки до корки, погружаясь в сюжет будто в пучину, с головой захватывающую его, из которой спасение было одно – преодолеть несокрушимую её мощь и подчинить своей воле. Читал он запоем и более всего любил смелые подвиги и отчаянных героев.

 

Не углядела Петровна, что буйный огонёк внутри сына вовсе не погас, а обложился угольками и мирно спал, ожидая своего часа. То, что скрывалось в нём, было голодно и объято неукротимой злобой на весь мир. Прожитые дни питали его, насыщая характер, а будущему была уже объявлена война. Андрейка таил в себе настоящее, дремавшее как вулкан, но вот-вот готовое полыхнуть. Долго Андрейка скрывал свой затаившийся нрав. Закончил прежде школу, поступил в университет, где царило вавилонское столпотворение и всякий вместо науки предпочитал забавы и баловство. Всё играло красками розовыми, лица вокруг серые, а глаза стеклянные и насторожённые. Хмельной туман укрывал переходы между корпусами, а именитый родитель, нежели дисциплина, обещал отроку высшую оценку. Именно там, где общество особенно развращено, а у кого есть цель – нелюдим и озлоблен более прочих, вулкан внутри Андрейки пробудился, и пепел, вырвавшийся наружу, покрыл сединою голову Петровны.

Не заметила Петровна, маясь на своей работе, как сын её решительно изменился и день за днём новые его затеи открывали в нём дурное наследство. Петровна билась за его будущее и готова была преступить всякую нравственную границу за грошовые чаевые, хоть предложи ей на столе станцевать джигу – прыгнула бы и, не задумываясь, замолотила неистово башмаками, лишь бы уважить Андрейку, накормить его сытно или купить новые кеды. Но все потуги её не имели никакого смысла. То не вернётся к ночи домой, а наутро явится пьяный и хамски укажет матери, что давно уже взрослый и лучше её знает, как ему жить; то среди ночи ввалится в квартиру, круша всё на своём пути: мебель, зеркало, разбуженного шумом Илью Михайловича. Лицо перекошенное, злое, нос подбитый, как спелая слива, и заорёт во всё горло, что страну нужно скорее спасать, что враг у границ, а вы, мол, дураки, спите.

Петровна сперва решила, что Андрейка влюбился и по наивности увлёкся ветреной девицей, крепко вскружившей ему голову, что наивная его душа растаяла от страсти, а разум помутился. Думала она, что любовная лихорадка парализовала его волю и, стало быть, Андрейка не отдаёт себе отчёта, а живёт порывами и силится вывернуть мир наизнанку. Но скоро завелись у Андрейки странные дружки: один с бородой, страшный и могучий, точно флибустьер, другой – в очках, худой, чистенький и опрятный, самого интеллигентного вида, но взгляд острый и пронзительный. Заподозрила тут Петровна преступный сговор, выдумала себе шайку головорезов, ночью в подворотнях выискивающих наживу, а главный между ними субтильный интеллигент. Чувствовала Петровна, что внутри этого худого паренька в очках зреет необычайная сила, разрушительная и мрачная. Опасный это был человек, озлобленный и непримиримый. Пересечёшься с ним взглядом, и дрожь пробирает до самых пяток. Взгляд – колючий и цепкий, будто хватает за одежду, царапает лицо – хочется вырваться от него, укрыться, а он смотрит на тебя с презрительной усмешкой, будто всё про тебя знает и ждёт одного, как зевнёшь ты на мгновение и оступишься. Мигом тогда коварное жало вопьётся в шею, пустит по венам яд, и ты уже целиком в его власти и противиться ему не в силах.

Бросилась Петровна к Андрейке, стала говорить ему, что лучше бы он влюбился без ума в дурную девку, чем плясал под дудку этого двуличного мерзавца. Он только с виду тонкий и воспитанный человек, когда внутри его тьма. Чуть не расплакалась и навыдумывала ещё с лихвой, что сыну стоит, может быть, покаяться и обратиться скорее к Богу. Тот направит его и даст совет. Андрейка взглянул на мать нахмурив брови и стал удивительно похож на отца, когда тот, бывало, задумает что-то, упрётся рогом и ни за что не уступит своего.

– Не говори чепухи! Матвей мой друг. Он большой патриот. Он Родину сердцем любит, а не воображает, как прочие. Знаешь, что такое «линия боевого соприкосновения»? А он знает, он туда помощь возит… Там такое видел… Мы с тобой без дела сидим, когда остальные для фронта не жалеют себя.

– Какой фронт, Андрейка! – в ужасе ответила Петровна. – Нам бы себя прокормить. Тебе вот учиться нужно, подняться выше нашей разрухи и жить во что бы то ни стало. Ты же человеком можешь стать, Андрейка!

Петровна говорила ещё про отца и про дурное наследство, что впереди целая жизнь и жить её стоит умно, что был уже один дурак в семье и не понимал совершенно жизнь, а всё сопротивлялся её течению, шёл напролом, бился с нею и по глупости сгинул, а за тобой, Андрейка, будущее, живи верно и слушай всегда мать. Но Андрейка, кажется, не слушал её, а думал о чём-то своём.

 

Скоро вдруг стало необычайно дорого жить. И прежде кошелёк Петровны не отличался приятной полнотой. Дородность его давно сменилась болезненной худобой, и если и бывал он полон, то однажды в месяц, когда Петровна получала долгожданную зарплату. Худел он скоро, и бока его висли, по мере того как Петровна оплачивала накопившиеся счета и отдавала то, что было выбрано в долг у соседей и коллег по работе.

Петровна, нежели в юные годы, сильно подурнела, свежесть её будто иссохла с годами. Жизнь словно держала вокруг неё температуру африканской пустыни, а она идёт упрямо сквозь неё под палящим зноем, отыскивая дорогу в дальний оазис. Она ступает по раскалённому песку, но всё не видно впереди цели, кожа её страшно грубеет, и новые морщины, которые тянутся по лицу бесчисленными оврагами, отмечают непреклонное стремление её отыскать счастье для себя и Андрейки. Прежде чаевыми оплачивали игривую улыбку Петровны и её юный румянец, нынче за морщинами клиент угадывал усталость и нужду, и всякому становилось неприятно, аппетит бывал часто испорчен, и разочарование сказывалось на размере чаевых. Подсчитав однажды траты, она пришла в ужас: кредит превышал гораздо дебет, а Андрейка взрослел, ширился в плечах, и всё-то ему было нужно, то одно, то другое – он решительно наступал на мать, когда хотел чего-то, и был упрям в желаниях, как отец.

Сопротивляться капризам сына Петровна остерегалась. Она считала, что любовь её неизбежно должна быть жертвенна, и пускай сама Петровна лишена удобства и, может быть, пропустит иной раз обед, но Андрейка будет удовлетворён. Прежде она отдавала всю себя мужу, но где-то не угадала, упустила мгновенье, и он пропал, не дождавшись жертвы её. Характер мужа возобладал над её порывами спасать его всякий раз, потакать капризам и тянуть его из бездны, в какую он шагнул одной ногой и рвался прыгнуть в самую пропасть, не помня себя. Петровне страшно было представить, что если с Андрейкой случится похожее – по её вине он оступится, и тогда случится беда.

Петровна попросилась работать больше, но молодые официантки работали весьма живо, и свежие их лица и приятные формы возбуждали аппетит в посетителях, заставляя вернуться снова. Чаевые таким платили охотнее и кушали обильнее, когда полногрудая молодая девица с нежной улыбкой носила им меню и подносы. Петровне предложили на кухне мыть посуду после смены, потом добавилась уборка зала, а скоро управляющий, Игорь Егорович, сообщил ей, что талантов в уборке у неё много больше, нежели когда Петровна с натужной улыбкой носится по залу. Оставили Петровну работать на кухне, лишив чаевых и надежды выбраться из долговой ямы.

Андрейке она ничего не сказала, а жила так, будто ничего не случилось. Она внутренним неимоверным усилием задавила в себе поднявшиеся было чувства, девятым валом катившиеся сокрушить её разум одним могучим ударом, но мечты о судьбе Андрейки были неприступной скалой, о какую стихия тщетно билась раз за разом. Только подоспел комок к горлу, как Петровна сказала себе: «Пускай! И не так бывало, сдюжу, главное – уберечь Андрейку!». И словно не случилось никакой перемены: она делала что укажут, только ниже склонив голову, а взгляд её укрылся мутной пеленой, точно она становилась слепа ко всему, что её окружало.

 

Андрейка ещё чаще стал пропадать с друзьями. Который Матвей, поправляя очки, вежливо здоровался с Петровной при встрече, но во взгляде его читался бой барабанов и бравые марши. Бородатый флибустьер скромно прятал глаза под густыми бровями, однако на руках его узлами вздувались вены, словно в предчувствии, что им дадут скоро волю ломать хребты и подбородки. Петровна чувствовала от обоих невидимую угрозу, но, точно загипнотизированная, покорно ждала развязки. Скоро интеллигент записался добровольцем на фронт, и всё стало ещё хуже. Жизнь Петровны перешла на военное положение…

Андрейка перестал совсем учиться, оделся по-военному и ездил с бородатым обучаться тактике войны. Петровна, представляя, куда идёт дело, но убеждая себя, что всё обойдётся, измученная ежедневным перемыванием горы тарелок, вилок, отчего руки неприятно распухли и чесались невыносимо, издёрганная вся и исхудавшая страшно, обнаружила вдруг, что в ней совершенно иссякли слёзы. Прежде, выплакавшись основательно, ей становилось ненадолго легче, а здесь подкатывало к горлу, напряжение росло, готовое вырваться уже наружу, и оседало вдруг где-то в груди, отчего тревога не исчезала вовсе, а будто скапливалась комом и давила на нервы. Резкий неожиданный звук заставлял её дёрнуться и обернуться, отчего сердце всякий раз замирало и стало ныть после каждого испуга.

Однажды Андрейка и бородатый явились вдвоём под вечер, оба хмурые и злые, но удивительно тихие. Такая это была злоба, какую не выразить словом, которая ширится без удовлетворения до своего предела и проливается глубокой печалью, как ливень из густого мрачного облака. Такую злобу не удовлетворить было ничем, кроме возмездия, а печаль, лившаяся из неё рекой, часто выходила за берега, утапливая глубоко другие чувства, и могла длиться годы… На фронте погиб Матвей, и в Андрейке будто надорвалось что-то. Смерть, как и жизнь, занимала его своей неразгаданной тайной, но никогда прежде она не вторгалась в его судьбу без приглашения. Когда умирал отец – всё было просто, даже маленький, Андрей знал, что она бродит рядом – сам отец не однажды в приступах кричал её. Он даже смирился, насколько это было возможно в его возрасте, что отца заберут у него насовсем, потому что мать говорила, что это непременно случится, если отец станет продолжать дальше. Какая-то «старуха» ждёт его терпеливо рядом, а мать уже так измучена, что было бы лучше, если бы она поторопилась в гости. Андрейка возненавидел мать, узнав, какая гостья ждала на пороге, но не моргнул и глазом, увидев, как отец испустил дух. Мать, верно, лучше его знает, кого приглашать в гости… Но Матвей был молод и любил жизнь. Казалось, он обречён прожить её так, что старуха с косой должна была сторониться встретить его лицом к лицу, однако коварство её безгранично – нежели в лоб, крадучись она подбирается сзади, и самые смелые уходят внезапно. Матвей с группой других волонтёров попал в засаду. Двоих легко ранили, его убило наповал.

Андрейка и прежде отвечал Петровне сквозь зубы, а как похоронили Матвея, он словно решил про себя, что и мать, и весь мир вместе с ней – соучастники, сгубившие друга. Он сторонился всякого разговора и где-то внутри себя будто искал лазейку проскочить мимо боли, мучившей его, искал в себе силы оставить её позади, а отвлеки его мать вопросом – злобно огрызался. Петровна не однажды замечала его сильно пьяным, и тогда она видела ясно, какое ждёт его будущее. Всё отчётливее в привычках его обнаруживался характер хорошо ей знакомый, раздражительный и буйный, отцовский характер. Упрямо росла за его спиной, тенью поднимаясь над плечами, фигура мятежного отца.

Чтобы не сойти с ума от переживаний и кошмарных предчувствий, рисовавших в мельчайших деталях будущее, Петровна брала лишние смены в ресторане и изматывала себя работой. Она неистово тёрла посуду всякий раз, как тяжесть из неизлитых слёз и страданий давила на горло. Петровну то низко прижимало к земле, то вдруг будто подбрасывало высоко вверх и с силой било об землю. Дыхание её перехватывало, она хватала ртом воздух, но боль всё не находила выхода и продолжала мучить её. Измученное лицо искажала гримаса, как будто Петровна готова была горько и протяжно зарыдать, однако ни капельки не пролилось из её глаз, и она тёрла и тёрла посуду, пока непомерная физическая усталость не брала верх над душевной болью – горло её высвобождалось от муки, и Петровне на короткое время становилось легче, пока не случался новый приступ.

 

Случился тот день, который, Петровна знала, неминуемо случится, но обманывала себя ложной мыслью, что всё обойдётся. Не обошлось. Укрывшись от действительности горой посуды, она тяжёлым физическим трудом намеренно мучила себя, притупляя тем самым движение всякой мысли, неминуемо уводившей её в сторону опасного предчувствия. Как осторожный зверёк, поздней ночью выглядывала она из укрытия и тёмными полупустыми улицами торопилась домой. Однажды, возвратившись с работы, застала она Андрейку, согнувшись, он мрачной тенью застыл над столом. Он низко склонился и без всякого движения упёрся взглядом в старую фотографию. На ней Петровна, молодая, яркая в подвенечном пышном платье, счастливо улыбалась Андрейкиному отцу – высокому красавцу при размашистых усах, готовому, казалось, прыгнуть лихо на коня и умчать красавицу-жену к закату, к безумству и всепоглощающей любви.

– Ты чего это, Андрейка? – бросилась Петровна к сыну, а у самой заныло в груди. Она успела быстро взглянуть на фотографию, и сердце у неё совсем замерло. Вспомнила она, как горячо обнимал её молодой супруг, какие шептал ей признания, щекоча усами, как был он ласков и как тянулся к ней всякий раз, лишь бы только прикоснуться украдкой. Он словно питался её красотою, а свежесть её кожи манила его прижаться к ней ближе. От всякого прикосновения он преображался и не мог отпустить её от себя надолго. Она вспомнила, какой была счастливой, и хоть целую вечность готова была не выпускать его из объятий. Щёки Петровны обдало жаром, кровь прилила к ним, окрасив бледную, болезненного оттенка кожу, и дыхание её участилось.

– Ну чего же ты выдумал, зачем это? Убери… – Петровна жалобно заскулила и хотела забрать от сына фотографию, но он прикрыл её рукой.

– Мам, – тихо произнёс Андрейка, – а отец какой был?

Поняла Петровна, что в эту секунду, прямо сейчас, кажется, происходит такое, от чего она прежде выстроила стену из грязной посуды и забот, обременяла себя, выкладывая натужно один за другим кирпичи, укрепляя раствором из страха и тревоги, для одного только, чтоб задушить в себе малейшее сомнение, что однажды такое может случиться, – и вот стена эта рушится на глазах.

– Дурак он был! – вспылила она. – Чего ты вспомнил его? Он себя погубил и нам оставил в наследство после себя лишения и невзгоды. Да чёрт бы его побрал! Из-за него всё! Сволочь такая! – Петровна снова бросилась к Андрейке, выхватила фотографию и стала рвать её яростно на мелкие кусочки.

Андрейка бросился было остановить её, однако вздохнул глубоко и, пожав плечами, остался сидеть смирно, печально глядя, как мать отводит душу.

– Я на фронт ухожу… – тихо сказал он. Потом молча поднялся и вышел.

Петровна будто не слышала его, она поднимала с пола уже оторванные кусочки бумаги и рвала их ещё мельче, потом повторяла всё снова и снова. Скоро не осталось уже ничего, и вместо бумаги лежала по полу пыль и мелкие крошки. Вдруг упала перед ней тень, и в одно мгновение всё переменилось. Сердце её замерло, словно перед глазами пробежала в одну секунду целая жизнь. Всё, что было ей дорого, каждое воспоминание, где была она счастлива, и улыбка её лучилась живыми красками – всё обратилось пеплом. Она села на пол, обняла колени и горько заплакала…

 

Скоро Андрейка ушёл на фронт, оставив Петровну один на один со своим горем. Он, зная, что мать не отпустит его так и обязательно будет держать, пускай даже силой, а это будет наверняка сцена, слёзы, и станет ему вдруг стыдно и неловко, ушёл тайком из дома и не позвонил ни разу. Петровна расплакалась, как узнала, и ночью спала плохо, всё мерещились ей кошмары, как Андрейка с гранатой бросается под танк и гибнет; как колет штыком врага, а другой колет его в спину; как бежит он смело в атаку, кричит «Ур-р-ра!», и пуля настигает его…

Однажды увидела она случайно, заглянув в чужой телефон во время рабочего перерыва, какая на самом деле сейчас война и как ходят в атаку солдаты. В ужасе она стала звонить Андрейке и, когда не дозвонилась, едва не сошла с ума. С надеждой ждала она, когда он перезвонит, подозревая самое страшное. Ничего не случилось с Андрейкой, был он в порядке и голос его полон решимости. По-прежнему с Петровной он оставался строг и к своему сердцу не пускал ее близко. Как ни искала она нужные слова – Андрейка держал при себе чувства, и редкой фразой, порой, упомянет, как устроился на новом месте. Пожаловался только, что бронежилет дали негодный, а нужно бы лучше, чтобы в бою форма его исправно закрывала тело, а этот совсем плох. Петровна кусала губы и воображала, как увиденные ей ужасы, происходящие на фронте, все разом, вдруг, ополчились против Андрейки, бьют его, калечат, а бронежилет его с дыркой посередине и бестолков совершенно в защите.

Стали Петровне ночью являться кошмары, чаще всех один приходил и рисовал ей картины в мельчайших подробностях, словно случился наяву и был потому ужаснее прочих. В нём Андрейка был при усах, какие носил прежде отец, расхаживал в элегантном дорогом костюме с нежной бархатной розой в петлице и обнимал незнакомку в подвенечном платье. Они то кружили в танце, и Андрейка ловко вёл за собой невесту, то слушали тост и поднимали счастливо бокалы, то Андрейка бережно, с розовыми от волнения щеками, поднимал край фаты, укрывавший лицо незнакомки, и горячим поцелуем обжигал её уста… Восторженные взгляды вокруг ласкали его самолюбивую натуру, он был нарочито со всеми приятен и всякому готов был услужить. Играла музыка совершенно волшебного свойства, мелодия её звучала живо и энергично, поднимая танцевать сытых захмелевших гостей. Андрейка и сам не прочь был станцевать, и в центре зала гибкая его фигура двигалась ровно и умело. Вдруг, будто сломалась ветка, хрустнуло где-то совсем близко, затем ещё и ещё. Послышался звон разбитой посуды, разбитое стекло весело прыгало по полу, красиво играя светом от хрусталя подвесной люстры. Кто-то вскрикнул протяжно и быстро затих. Неприятный хруст становился жёстче, настойчивее, он ритмично содрогался короткими и длинными очередями, а в ответ ему от боли и ужаса кричали люди. Упала навзничь незнакомка в подвенечном платье, по груди её широкое алое пятно пропитало белую нежную ткань… Крикнул громко Андрейка и склонился над ней. Лицо его полно было ужаса и удивления, а искажённый гримасой рот застыл в немом несмолкаемом крике. Он вдруг дёрнулся и неуклюже повалился на бок. Красивый пиджак его распахнулся, и из-под него выглянул ломанный и совершенно непригодный бронежилет, прошитый насквозь пулями…

Петровна просыпалась всегда от собственного крика, когда случалась кошмарная развязка и сон её прерывался. Сперва ей казалось, что всё происходит наяву, и она бросалась с кровати отыскивать раненого Андрейку, падала на колени и заглядывала под стол, оглядывала в ужасе все углы, но потом, когда рассеивался туман и взгляд её прояснялся, она рыдала, жалея себя, предчувствуя недоброе. Проклятый бронежилет не выходил у неё из мыслей, и воображение её рождало самые невообразимые злоключения Андрейки на фронте, где по вине негодной амуниции сына калечили страшными ранениями внезапно подкравшиеся враги, уводили его в плен, где продолжали безжалостно мучить его бесчеловечными пытками, заставляя предать Родину.

Этот бронежилет сосредоточил в себе невыносимую её тоску по сыну, которого, чувствовала она, безвозвратно теряет, как прежде, очень давно, потеряла мужа. В душе её надорвалось что-то, саднило, будто там образовалась рана и кровоточила, всякую секунду заставляя её страдать. Она словно вернулась в те дни, когда муж оставил её, и вместо неё предпочёл отраву, и в одиночестве травил себя ядом на глазах маленького Андрейки. Будто того и не существовало вовсе, с зловещей какой-то настойчивостью он отчаянно пил, точно намеренно указывал Петровне, что скорее умрёт, чем останется с ней. Тогда ей не хватило воли предпринять усилия остановить мужа, и он сгинул, заживо сгнил, оставив после себя жуткий запах и след на диване, где он пьяный лежал без сознания, пропитавшись насквозь водкой, что поднеси зажжённую спичку – вспыхнет и выгорит за секунду. Он будто бы был вместе с ней и Андрейкой, редкий раз поднимался к обеду и ужинал, когда не терял ещё совсем силы и мог удержать стакан и ложку; жил с ними одной общей жизнью, порой спрашивая у сына уроки, делая проверку и поощряя успехи добрым весёлым словом, однако взгляд его тонул всякий раз в бездне и с ней одной был у него молчаливый спор. Скоро он шагнул отчаянно ей навстречу, проигравши ей безвозвратно, и она увлекла его без остатка. Теперь Андрейка, перенявши самое дурное в его характере, затеял с ней спорить и одной ногой уже оступился…

 

Придумала Петровна, что Андрейке следует купить исправный бронежилет, самого нового образца, который непременно убережёт его, и Андрейка скоро вернётся к ней. Похлопотала она между сменщицами в ресторане, и оказалось, купить нынче можно было что угодно, лишь бы русский солдат успешно бил врага. Всякого добра можно было отыскать в Интернете и, располагая средствами, родственники, друзья, общественники всех мастей, сплочённые общей целью укомплектовать солдата как следует, сосредоточили свои силы вокруг разнообразных лавок и предприимчивых граждан, скупали нужное и увозили на фронт помогать армии. Петровна скоро отыскала одного волонтёра, и тот назначил цену за бронежилет. Выбрала она самый крепкий и надёжный, какой не поколебать было выстрелом, броня самого верного качества. Стоил страшно дорого, Петровна столько за раз собрать не могла. По правде говоря, доход Петровны предполагал самые скромные траты, а здесь натурально сказочная кольчуга, такую оплатить разом – нужно было четыре Петровны и в запасе несколько месяцев. Но времени совсем не оставалось, Петровна чувствовала это всем сердцем, бронежилет необходим был срочно, или неминуемо случится беда.

– Родненький Игорь Егорович! – стала молить она управляющего – Дай лишние смены, сын гибнет на фронте, а нет у меня денег как следует собрать его в военном порядке. Бронежилет его с дыркой напротив самого сердца, и сбоку прореха, убьют ведь его, Игорь Егорович!

Игорь Егорович считал себя либералом и прежде говорил об этом гордо, однако, как случилась война, свои политические настроения стал держать при себе. Всякий про него знал, что нынешняя власть ему поперек горла, везде мерещились ему тираны, угрожавшие его свободе. Услышит порой в курилке про войну, затрясётся весь, щёки надует, видно, хочет выразить негодование, но молчит, еле сдерживая себя. Весьма неглупый человек, он понимал, что сгоряча можно сболтнуть лишнего. Сопротивляться же патриотическим течениям, лившимся по стране широко, огибая изгибы её и холмы, полноводной рекой стремившиеся на фронт, он не мог тоже – поэтому вздохнул глубоко, помянул власть недобрым словом и согласился.

Петровна принялась работать ещё усерднее, мыла посуду чище и совсем не позволяла себе отдыха. Словно выполняла боевую задачу и иначе, как совершить подвиг, грудью укрыв амбразуру, воевать не умела. Спала она урывками, порой на кухне, когда не гнали её домой, и пропахла насквозь тряпками и прочей кухонной утварью. Если уснёт крепко и глубоко – снился ей бронежилет, к которому тянет она руки, а он словно пятится от неё и воротит в сторону свой стальной корпус – руки её невыносимо пропахли кухней, а бронежилет новый и не испытал ещё на себе грязи. Просыпалась Петровна внезапно и живо принималась мыть снова – становилось ей тогда покойно и легко, жизнь наполнялась целью, и все заботы, кроме неё, теряли своё значение.

 

Управилась Петровна за два месяца, правда, заняла ещё на работе изрядную сумму. Но это нисколько не обременяло её, вся жизнь её была подчинена делу, а то, что нужно было отдавать долг, казалось ей настолько далёкой перспективой, что будто бы и не было до конца правдой, а значит, можно было упустить это из виду на неопределённое время. Волонтёр получил деньги, и Петровна ожидала со дня на день бронежилет. Скоро он привёз его и передал, как передают порой самую драгоценную вещь – торжественно и строго. Петровна вдруг почувствовала слабость, и едва колени её не подкосились, словно за мрачной тучей выглянуло наконец солнце, и радуга легла мягко по небу, точно божественная улыбка.

Бронежилет изрядно был тяжёл, однако Петровна не замечала совсем его тяжести, легко взяла его и точно нежное пёрышко отнесла домой. Положила на видное место и долго любовалась, представляя, как Андрейке будет впору. Почувствовала вдруг Петровна, что вещь эта скрывает в себе необычайную силу и кто наденет её, станет неуязвим в бою. Петровна погладила ласково его литые бока и уснула тихо и сладко, без всякой тревоги, как не спала уже долгое время. Проснулась бодрой и полной решимости отправиться к сыну, отвезти бронежилет. Думала она прежде, что направит его на фронт, отгрузив волонтёрам, совершавшим вылазки в самые опасные районы, на самое остриё сражения, где служил её Андрейка. Но взглянув на бронежилет впервые, на плавные изгибы упругого торса, излучавшего надежду, она заворожённо представляла, что останется скоро одна, а эта вещь, воплотившая в себе чаяния её материнского сердца, оплот её печальной жизни, должный уберечь от беды, покинет её навсегда, и самые дурные предзнаменования снова встанут перед ней, полные страшной, трагичной силы. Решила Петровна не расставаться никогда с бронежилетом, пока не передаст лично Андрейке, а останется на время под защитой его могучего бронебойного корпуса.

Игорь Егорович только вздохнул печально, нахмурил крепко брови, однако выправил Петровне отпуск за свой счёт. Он вдруг почувствовал к этой уставшей, но не сломленной женщине, самое искреннее уважение. Она была чужда всякой политической мысли, однако именно в ней виделось ему сосредоточение истинно русской души, какую он решительно не понимал, но как бы ни старался воспитать в себе презрение к ней – безмерно уважал её. Человек с такою душой, пускай отравленный глубоко ложью и смиренно гнущий спину перед волей судьбы, умел в то же время с непоколебимой решимостью шагать к своей цели упрямо и широко. Игорь Егорович страшился человека, которого влекли вперёд мотивы, не поддающиеся его логике, но успевал завидовать и его несгибаемому характеру. Когда Петровна спросила ещё денег в долг, он дрогнул и откупился от неё, дав ей сполна. Было теперь у Петровны и на дорогу, и без всякого сомнения отправилась она в путь.

 

До Крыма, куда лежал её маршрут, Петровна ехала в поезде совершенно счастливая – последний раз ещё с мужем и маленьким Андрейкой ездили к морю в Алушту, а поезд словно тот же и не изменился: сосед лакомится жареной курицей, с хрустом ломая хрящи, причмокивает от удовольствия и жмурится от лучиков солнца, весело прыгнувших в вагон провожать отправляющихся; чай, казалось, подали те же грубые руки, та же проводница бряцнула звонко подстаканником и напомнила про бельё. Петровна улыбнулась, вспоминая, как муж её, глядя на соседа, сладко хрустевшего мясом, сам захотел курицы и на станции побежал купить в лавке, да чуть не остался, вступив в спор с продавщицей. Андрейка тогда заплакал и бил кулачком, испугавшись, что отец не успел, а поезд уже тронулся, и он настойчиво кричал Петровне остановить поезд, а она бросилась по коридору к двери и столкнулось с мужем, едва успевшим запрыгнуть. Они столкнулись, спутались и упали, наконец признав друг друга, и счастливо стали смеяться, крепко обнявшись…

В поезде Петровна украдкой глядела на бронежилет, уложенный в коробку, будто могли унести его по ошибке, спутать с чужими вещами, и когда видела, что коробка нетронута, облегчённо вздыхала, оборачиваясь к окну, где мелькали пейзажи неизменно чудные: свеже-зелёные дали, над которыми распахнулось широко небо, голубое и необычайно чистое, укрывавшее нежно спутанные мысли Петровны, точно пуховое одеяло… Она была необычайно покойна в дороге и чувствовала себя под защитой.

В Крыму она уже знала, кому звонить, и отыскала волонтёров, готовых к чёрту на кулички отвезти посылку. Часть, где служил Андрейка, они хорошо знали, в расположение не впервые отвозили груз и собирались в те края снова в ближайшее время. Ждали, когда машина загрузится полной, чтобы не рисковать почём зря. В тех краях, говорили они, решительно гиблые места, и наши и враг бьют друг друга с особенной злостью, штурмуют неистово позиции противника и оттого гибнет немало пехоты. Из вышины неба, невидимые, зорко наблюдают равнодушно хищники. Мёртвые глаза их не упускают всякого движения, и, чувствуя добычу, падают вниз с пронзительным визгом, страшным ударом превращая в пепел живое. Плавятся от огня железные тела танков, в обожжённых остовах дотлевают погребальные костры солдат. Всякая машина в тех краях – цель, и чтобы сохранить жизнь, нужно шагнуть выше своих сил и обмануть смерть, или рискуешь остаться в гиблой земле, погребённый навеки.

Петровна как услышала такое – ужаснулась. Мало того, что судьба Андрейки находилась в руках случая и жизнь его буквально висела на волоске, так и вполне могло выйти, что волонтёров в дороге подстережёт засада, рухнет с неба безмолвная птица и пустит по земле пламя из раскалённого жерла, и дьявол тогда приберёт бронежилет в свои руки. Тогда последняя надежда Петровны обратится в прах, и ничего более не убережёт её жизнь. Андрейка тогда наверняка сгинет, всякое стремление прекратится, и не окажется смысла искать причину, чтобы жить…

 

Какая-то неистовая сила вдруг пробудилась внутри неё и громко и одновременно очень настойчиво заявила свой протест.

«Не бывать этому! – подумала она упрямо – Не упущу!» Заявила тогда Петровна волонтёрам, что неизбежно поедет с ними. Те посмеялись в ответ и дружно покрутили у виска пальцем. «Вы, мол, дама с характером, и есть в вас известная черта, присущая более мужику, чем женщине. Упрямы вы больно. Иной мужик, самый, между прочим, крепкий, не выдержал бы и меньшего, а вы, верно, лоб расшибёте, но не отступитесь, однако мы всё равно вас не возьмём – опасно». Петровна на это заговорила что-то про сына и мужа, взывала к совести и часто поминала Бога. Она обещала и денег, и всяких проклятий за отказ, будто одна лишь мать умеет проклясть так, что не окажется никакого спасения, что разверзнется ад и черти утащат всякого, кто противится материнскому сердцу.

Волонтёры, молодые больше ребята, сжалились над ней. Наверное, каждый из них чувствовал боль материнского сердца с сыновьей любовью, потому как каждого из них ждала дома мать. А может быть, Бог руководил ими, ведь там, где поджидает всякого смерть, больше всего человек верит и держится религии крепко. А может, и проклятья Петровны оказалось страшны, и не было никакого сомнения, что всё случится, как предрекает израненная её душа. Известное дело – слово матери на фронте порой весомее генеральского.

 

Сперва заправились они под завязку и загрузили доверху машину всякими коробками и ящиками, поехали неторопливо и ладно. Водитель как будто не спешил и всё травил анекдоты, которым сам от души и смеялся, но Петровне казалось, что шутки его полны внутреннего усилия, а от резкого смеха веет неприятно холодом. Двое других, напротив, помалкивали и глядели мрачно в небо, силясь в облаках углядеть верный знак, указавший, какие испытания готовит судьба. Однако день был ясный и погожий, и редкие облака, казалось, таяли на солнце, сливаясь в одно широкое, нежно-голубое полотно. Чем яснее становилось в небе, тем чаще по лицу волонтёров пробегали тени, в которых Петровна углядела недобрый знак.

Скоро пейзаж изменился, и вдоль дороги стали попадаться редкие деревушки, мелькавшие резво, сливаясь единой серою полосой. Водитель заметно прибавил скорость и живо прекратил шутки, отчего вокруг удивительно стало тихо. Петровна отчётливо расслышала, как скоро стучит её сердце, словно торопилось быстрее к Андрейке, но оттого, что дорога была сильно разбита, Петровне становилось дурно от тряски и хотелось крепкого кофе. Она успевала разглядеть в окно разрушенные дома, видела, как покатые крыши были пробиты страшными ударами, замечала вокруг пепелища и частые воронки от взрывов. Ей не было совсем страшно, но тишина в машине, казалось, накалена до предела. Напряжение пассажиров передалось Петровне и по коже пробежали мурашки. Она чувствовала, что что-то опасное, тёмное и зловещее едва заметной тенью будто уже нагоняет их и вот-вот горящие мёртвые глаза заглянут в окошко. Монотонно и тоскливо скрипел руль, в который крепко вцепился водитель, точно хотел вырвать его и швырнуть в окружавшую их сдавливающую тишину.

Петровне чудилось, как тишина эта обращается в неведомых чудищ, из пустоты готовых броситься на неё. Они огибали машину с разных сторон, извивались под днищем автомобиля, отыскивая лазейку проникнуть внутрь. Вот, показалось ей, как что-то скребётся в правую дверь, словно пробует на прочность железо. Что-то тихо шлёпнуло по крыше, скользнуло и сорвалась вниз, будто не удержавшись. Вдруг водитель резко ударил по тормозам и всем телом повалился на руль, уводя машину сильно вправо. «Птички!» – крикнул он задыхаясь.

Петровна заметила, как слева быстро мелькнула тень и исчезла. Слышно было, как шумит в небе, где-то над машиной, что-то механическое, с натугой то набирая обороты, то сбрасывая, словно пикируя вниз в свободном падении. Петровна видела прежде, в новостях, что за «птички» бывают на фронте и сколько ужаса несут они в своих механических клювах простому солдату. Верно, вражеские «птички» стояли в патруле по их направлению и искали себе цель. Механическая их выверенная работа – отыскать себе место для удара и там, где больнее всего, нанести самое тяжкое увечье, без жалости и раздумий. Крушить живого человека, несмотря на мольбы и слёзы: иной бы и сдался, но «птички» разили насмерть, не давая никому шанса. Но страшнее всего, полагала Петровна, это то, что за каждой такой «птичкой» стоял другой живой человек, чья воля неумолимо направляла её бить другого человека насмерть. Думала Петровна, что война – это когда смотришь в глаза врагу и видишь, какая таится в нём угроза, хочешь бить его, чтобы защититься… А в этой войне нет никакого чувства – бесчеловечный расчёт и неумолимая смерть. Петровна глубоко вздохнула и прижала коробку с бронежилетом к себе крепче…

Тем временем машина их петляла и металась из стороны в сторону по разбитой взрывами дороге, стараясь уйти от опасности. Водитель азартно выкручивал руль, и видно было, что не впервой приходилось ему уходить от погони. Не был он скован страхом, воспалённое чувство не руководило им, движения его были точны, а взгляд полон решимости. Казалось, обстановка самая обыденная, ничего чрезвычайного не происходит, вот-вот водитель выправит руль и снова пойдёт машина неспешно к цели. Но всё Петровне казалось, что вокруг неё будто искрится воздух, распаляемый удалью отважного водителя. Пассажиры сжимали отчаянно кулаки с такою силой, будто увлечены были внутренней борьбой, где бились намертво со страстями, готовыми вот-вот вырваться наружу и полыхнуть огнём. Накалено в машине было до крайности, казалось, разожги сейчас спичку – воздух обратится напалмом. Видимое спокойствие внутри машины, точно маскировочная сетка, укрывало волнение, начавшееся среди пассажиров. Бушевавшие чувства едва сдерживались силой воли, но напряжение неумолимо росло.

Отчего-то Петровне вдруг всё стало неважно. Невыносимая тоска охватила её. Дрогнет сейчас рука, совершится роковая ошибка, с самого неба бросится хищная тень, и вмиг перевернётся всё кувырком. Боль пленит её разум, но скоро пройдёт, и наступит наконец тишина… Ей мучительно хотелось тишины. Чтоб ничего более не трогало её слух и нерв. Чтоб всё на свете навсегда было решено и всякая цель достигнута. Чтоб между людей осталась только любовь, и ею одной питалась жизнь, а злоба иссякла и не руководила более человеком. Чтоб Андрейка её был дома, а она хлопотала на кухне к обеду… «Скорее бы» – подумала она с тоской, потрогала коробку, убедилась, что бронежилет на месте, и глубоко вздохнула.

Вдруг страшный удар подкинул машину кверху. Громыхнул взрыв, и Петровне заложило уши. Правый борт машины лопнул, и сквозь искорёженное железо сильно потянуло дымом. Запахло гарью, и кто-то отчаянно закричал от боли. Голова Петровны закружилась, перед глазами замелькало быстро, запрыгало, ей вдруг почудилось, что красивый усатый кавалер неистово кружит её в танце и, безвольная, она поддаётся ему. Он выкручивает замысловатые па и ведёт её за собой уверенно и строго. Довольная и разгорячённая, она кружится с ним счастливо, мягко взлетает в лёгком прыжке, когда он того требует, и несколько грубовато бросает её в воздух, ловит потом игриво и вновь с гусарским задором увлекает за собой. Петровна полнится вся легкомысленной неги, щёки её приятно порозовели, и, отдавшись сполна восторженному моменту, готова, кажется, переступить известную черту и на многое покорно согласиться. Но тут мысли её теряются, сердце вдруг замирает, и ноги гнутся от тяжести, навалившейся ей на плечи неподъёмным грузом. Она забывается, видит напоследок, как перед глазами разливается страшная лужа алого густого оттенка, ширится и надвигается к ней, вот-вот уже коснётся её, заполнит ей ноздри, хлынет в самое горло и станет душить её, тянуть из неё жизнь… и тут Петровна потеряла наконец сознание.

 

Открыла она глаза – а вокруг темень непроглядная, и не видно ни зги. Испугалась Петровна, решив сперва, что очутилась на том свете, причём с такой его стороны, где не бывает никогда дневного яркого солнца, а снуют по углам быстрые длинные тени, чьи уродливые очертания мрачно искажены тусклым приглушённым светом. Но вот заметила она звёзды в ночном небе, и от привычной картины жизни дыхание её потекло ровно и неторопливо, и в сознании её сверкнула мысль: «Жива!».

Потрогала Петровна свои руки и ноги – целы и невредимы, нигде не видно ни крови, ни ран. И рёбра целы, и дышится легко, без всякой помехи. Правда, в голове тяжесть, будто похмелье мучит. Пощупала аккуратно голову – и точно: синяк большущий на виске, видно, тряхнуло её сильно. Петровна обрадовалась – всё-таки жить, как бы ни было плохо, она привыкла и умела порой видеть важное, где иной запросто прошагал бы мимо. Одному, чтобы оценить мгновение, нужно бесконечно много, ей – хватало надежды, что перед смертью успеет ещё увидеть сына. За порогом смерти неизвестно, что ожидает её, может быть, свет и вечная благодать, а что если невыносимый жар и непроглядная темнота? – лучше потерпеть немножко и успеть всё при жизни.

Попробовала она встать – вышло с трудом, повело её несколько в сторону, однако встала и крепко ногами упёрлась в землю. Осмотрелась Петровна по сторонам и обомлела. Машина, в которой ехали они с волонтёрами, выгнула неестественно свои железные кости и лежала, истерзанная, недалеко от дороги. Видно, хищные «птички» без всякой жалости нацелились истребить жертву и били яростно, с неумолимой настойчивостью механического холодного сердца. Удар был такой силы, что машину бросило далеко в сторону, а Петровну, оглушённую и без всякой воли сопротивляться, выкинуло вон. Наверное, это и спасло её от неминуемой смерти. Машина выгорела изнутри до самого железа, и всё ещё тлела в ней неторопливо, колыхаясь мягко на ветру, может быть, обивка кресла или остатки коробки с амуницией. Петровна шагнула ближе и тогда только рассмотрела, что догорало внутри.

«О боже!» – мелькнуло у неё в голове быстро, и снова голова её закружилась, и она тяжело опустилась на землю.

Слёзы бросились было наружу, но вдруг встали ледяной стеной, и холодом обдало сердце Петровны. Комок подкатил к горлу и, не находя выхода, душил её, судорожно и сухо двигаясь в гортани. Всю её будто на ветру обдало ледяной водой, и мускулы, и всякое её чувство задеревенели и сжались, готовые от напряжения превратиться в камень. Петровна села, обхватив голову руками и протяжно завыла, как израненный пёс на пороге смерти. Сидела она так, может быть, вечность, а может, считанные минуты – время перестало существовать для неё, всякое течение его прекратилось, и одновременно всё неслось перед ней вихрем – никчемная и пустая жизнь, беспутный супруг, Андрейка… Очнулась она, подняла голову, а уже солнце снова, и весело поют птицы. Будто кошмарное сновидение прекратилось, не оставив следов ужаса и тяжёлого, мучительного похмелья, утонув в сладкой, томительной неге утреннего пробуждения. Тряхнула Петровна головой и поднялась тяжело на ноги. Взглянула на остатки кострища, чтоб навсегда в памяти запечатлеть скорбную секунду, и с тяжёлым вздохом подняла на плечо пыльную коробку с бронежилетом. Его своим немалый вес давил ей на спину, но вместо тяжести прониклась она вдруг теплом и заботой, словно обнимала старого друга. На минуту почудилось ей, что и в самом деле безмолвный попутчик силится сказать ей что-то, хочет кричать во всё горло, что живая душа, погребённая внутри его, изранена… Но снова вздохнула Петровна и зашагала дальше. Она шла и думала, что не обними его крепко в машине, инстинктивно укрывая от угрозы, она не вылетела бы на обочину, а осталась внутри. Кровь от её лица ушла вдруг куда-то в ноги, а во рту сделалось сухо – перед глазами плавилось на обочине искорежённое железо.

 

Куда ей было идти, Петровна не задумывалась, да и было ей глубоко безразлично, какого придерживаться пути или направления. Одно она чувствовала остро – что идти следует непременно, оттого даже, что если остановиться, замедлится стук её сердца, и она живо угаснет. Выбрала она наугад направление и шагала бойко и споро, будто есть у ней цель. Однако сознание её было контужено основательно, и перед глазами мелькало только кострище и обожжённый силуэт внутри догорающей машины. Даже Андрейка и бронежилет, должный повернуть и её жизнь, и жизнь сына вспять, в сторону, где всякий миг проноситься по судьбе солнечным светлым лучиком, потускнели в мыслях её и остались в тени проклятого кострища. Но пока она шла, размеренный её шаг и приятная тяжесть бронежилета вернули ей твёрдость мысли. Чувства её воспрянули и оживились. Снова Петровна вдруг обрела силы, что уводили её дальше от всякого горя, туда, где надежда руководила судьбою, а вера служила ей компасом.

Прошла она совсем недолго, когда сзади, грохоча на колдобинах, подкатил защитного цвета УАЗ. Весёлый голос окликнул её:

– Ты куда, мать, собралась? Впереди нет ничего путного, выжженная земля.

– Дачница, поди. Они в огне не горят и не тонут, их пулей не прошибёшь, – ответил ему шуткой второй голос.

Петровна остановилась и обернулась. Снова молодые ребята, что и её спутники, оставшиеся позади, так же весело и нарочито беззаботно шутят, пряча страх и боль пережитого за ироничным настроением. Тот, что за рулём, рано и рваными какими-то кусками, точно обдало его сильно огнём, поседел, а глаза – тёмные омуты, где всякая внешняя буря стынет и теряет мгновенно силы. Казалось, весь хаос мира легко растворится в их глубине, но у Петровны отчего-то перехватило дыхание, когда эти глаза на секунду остановились на ней. Петровна чувствовала спящую бурю в этом человеке, ведь знала её в Андрейке, и муж её носил в себе грозную стихию, однако приручить её так и не сумел. Парень за рулём таил в себе страшное и, кажется, повидал такое, чего иной и придумать не в силах.

– Я к сыну иду, – вдруг произнесла Петровна громко, с вызовом вздёрнув подбородок. Ей отчего-то несказанно захотелось, чтоб парень за рулём и, может быть, тот, второй, которого лицо за стеклом было мутно и едва различимо, узнали, что и она тоже их круга, что у ней сын – герой, и такого видывал, что оба они перед ним дети. – Андрейка К…ов звать, герой он.

Парень за рулем вздохнул печально и, оставив шутливое настроение, протянул мрачно и строго:

– Здесь, мать, все герои, другие не приживаются… Андрея знаем, из нашей части. Живой, здоровый, дело своё делает исправно… Ты, мать, не стой, садись живее, подбросим до места, опасно здесь…

 

Снова Петровна отправилась в дорогу. Бронежилет не убрала от себя, а оставила рядом, чувствуя, что тяжесть его придаёт ей сил и надежды. Ребята спросили только: «Что в коробке?». Когда Петровна коротко ответила: «Сыну», – помогли ей устроить поклажу рядом и вопросов более не задавали. Любопытство их удовлетворено было мыслью, что совсем из ума выжила тётка, раз в самом аду едет проведать сына. Однако держится цели упрямо – иначе давно бы сгинула. В коробке, наверное, сущий пустяк, из тех, что матери привычно дарят быстро повзрослевшему сыну. Забери у такой коробку – последнее, что связывает её с этим миром – исчезнет, рухнет стена, оберегавшая её от страшной действительности, волна за волной надвигавшейся на преграду, прежде рассыпаясь яркой радужной пылью, она обрушится на неё девятым валом, и наступившая вдруг тишина оглушит её, и сознание помутится окончательно…

Петровна по сторонам не глядела, да и нечего там было особенно смотреть – русские широкие просторы, зелёные ясные горизонты и иссиня-чистое небо, но словно тенью бежало по ним что-то неуловимое, мрачное, точно невидимая страшная болезнь охватила округу. Казалось, всё вокруг мучилось болью от тяжёлой болезни. Под высоким дубом, среди бескрайних полей и в глубине быстрого юркого ручейка, рождавшего собою реку полноводную, мощную, уходившую в дальние неведомые моря, – всё было поражено ядом, незаметно и тихо вытравливающим вольную русскую душу. Петровна чувствовала горький, едва уловимый вкус на языке, будто бы воздух и тот проникся насквозь тёмной заразой и поражён гнилью.

Она прямо видела, что земля эта заражена смертью и много ещё сгинёт в ней жизни. Петровне открылось вдруг нечто совершенно ужасное, что прежде не было заметно обычному человеку. Всякий в этих землях – воин, и душа его полнится смертью врага. С обеих сторон живёт ненависть к противнику и ярится горячая кровь. Здесь ярость и звериная жестокость не находят своего выхода в полной мере, не гибнут на поле боя солдаты, лицом к лицу с врагом вздымая свои мечи; не затухает после сражения ненависть к врагу, и буйный ветер не уносит остатки её вместе с прахом павшего в самое небо. Нет. Здесь бьются механизмы из железа и пластика, с холодной расчётливостью, не чувствуя жалости и сомнений, стирают в порошок человека, калечат его, бьют грозно и страшно. Здесь нет сожаления и никакого прощения, железо холодно и неумолимо. В воздухе застыли немые крики, и болью полнятся небеса над выжженными полями и изуродованными частыми взрывами и выстрелами лесами. Ярость человека не заносит над головою меч, не изливается с последним ударом, рассекающим страшною раной плоть, а становится холодной как лёд. Воин разит врага, и могучая его рука не знает усталости, не обременённая сталью боевого меча, не видит он предсмертных страданий, и душа его оттого черствеет, а холодная ярость в нём не затухает, а живёт вечно и алчет неистово свежей крови.

Сама земля не выдерживает такой лютой ненависти человека к подобному себе, богоизбранному, плоть от плоти рождённому от истинного всемогущего Отца. Точно самый изворотливый вирус, проникает она всюду, всюду кровавою язвой оставляет свой грязный след, смердящей гнилью, укрывает широко, словно чума, всякую жизнь и явления божественного в этом мире. Всё в этих землях поражено, каждая отдельная клеточка, из чего произрастает жизнь, земля и деревья, вода и воздух, всё прогнило насквозь и на пороге смерти ожидает мучительного конца. Петровна чувствовала всю эту ненависть и человеческую нестерпимую злобу, видела её вокруг и понимала, что если её не остановит прежде, словно чума пустится она по земле…

Обняла Петровна коробку с бронежилетом руками, уложила на неё голову и мечтала, как Андрейка её укроется за ним, и вся эта грязь войны обойдёт его стороной. Сердце его мальчишечье, пылкое, не тронет зараза, а душа останется чистой. Ненависть звериную к человеку не узнает он никогда, а пролитая кровь не испачкает его совесть и не оставит в ней неизгладимый след. Убаюканная дорогой и тёплой, приятной мыслью, Петровна задремала. Пробудилась она, когда уже прибыли в часть. Солнце садилось, и пряная южная жара обещала ночь томную и мягкую. Но вдруг налетел буйный из степей ветер, засвистел, заколыхал всё и пригнал из-за горизонта полчища свинцовых облаков, готовых обрушиться на человека новой напастью. Петровна бросилась живее искать Андрейку и коробку несла всё на себе, помощи не принимала ни от кого, хотелось ей самой наградить сына ценною вещью.

 

Вышел наконец к ней Андрейка, статный и крепкий, другой совсем, не её уже Андрейка, не тот, каким помнила его, а суровый бесстрашный воин. Глянула она ему с надеждой в глаза, и сердце её замерло – страшный был его взгляд, пронизанный глубоко тёмной силой. Петровну обдало холодом, и мурашки заторопились испуганно по коже.

– Андрейка… – слабо пролепетала она, но сын грубо перебил её.

– Ты зачем здесь? Совсем из ума выжила? – он строго оглядел её всю, остановил взгляд на коробке. – Здесь что?

У Петровны пересохло в горле, и язык её ворочался слабо. Она была несказанно счастлива видеть Андрейку живого и невредимого, но в грубости его совсем не было тепла к ней. Ей более того почудилось, что и она – Петровна – боевая единица среди прочих и впереди её ждёт бой, а Андрейка – старший по званию, командир, кто поведёт отряд в атаку. Он видит всё поле сражения целиком, мыслью охватывает всякую мелкую деталь и по тому, как расставлены на нём фигуры и какая роль у каждой в предстоящей битве, расположен он оценивать и каждого бойца. Видит он в Петровне колебания, чувствует брешь в решимости её, а значит, среди звеньев цепи одно непременно дрогнет и может сорваться боевая задача. Крепким солдатским словом, не жалея, он бьет её, чтоб встрепенулась окоченевшая от страха душа и сердце её, как боевые барабаны, билось торжественно и смело...

…но она только мать и видит перед собой сына. Пускай вокруг неё бушует буря и мир летит в тартарары – сердце её исполнено нежности к нему… Упавшим голосом Петровна залепетала снова:

– Андрейка… сынок мой… ты прости меня. Страшное говорят об этой войне, а ты буйная головушка, не умеешь остановиться… я бронежилет тебе привезла… он крепкий, Андрейка, из самого лучшего железа, он поможет…

Протянула она сыну коробку, он вырвал её из рук и незнакомым голосом, чужим ей, произнёс:

– Уезжай отсюда… Собирайся живо и уезжай… Я попрошу… отвезут тебя…

Потом вдруг глянул на неё страшно.

– Ну вот чего ты припёрлась, старуха! Здесь другое всё, здесь война… а ты лезешь всегда с заботой своей… Ну зачем мне?

Андрейка отвернулся быстро, чтобы уйти, но вдруг замер и обернулся снова.

– Я завтра в бой и, может быть, не вернусь… – Он вздохнул глубоко и, кажется, голос его на мгновение дрогнул, потом вдруг ощетинился весь, поднял угрожающе руки. – Да ты не поймёшь! – крикнул он громко, махнул рукой и широким шагом пошёл от неё, бросив напоследок Петровне: – Отец бы всё понял…

Андрейка быстро удалялся, унося с собой бронежилет, а Петровна осталась стоять совсем одна, плечи её опустились, а голова бессильно упала на грудь. Начавшийся дождь едва накрапывал, по-летнему лениво и неторопливо набирая силу. Вдруг серая туча, с полными, широкими боками, точно корова на лугу, вздрогнула пугливо, забилась на ветру, затрепыхалась под сильными ударами его, набухшие бока её вдруг лопнули, и по округе страшным ливнем ударила стихия. Петровна стояла не шелохнувшись, не замечая её. Вокруг, спасаясь, бегали люди, укрывались в палатках, прятались в блиндажах, и скоро потоки воды смыли всё начисто, жизнь словно замерла, оставляя место буйствовать стихии, словно признавая первенство её. Петровна подняла медленно голову, поглядела равнодушно на небо, пригладила для чего-то мокрые, безнадёжно выбеленные сединой волосы и зашагала прямо и без всякой цели.

 

 

Весна 2026 года

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в ноябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: