Лишний

 

 

 

Что бы вы сделали, если в одну секунду остались бы совершенно одни, решительно без всяких средств к существованию и без всякой надежды, что случится хоть что-нибудь, мелкое стечение обстоятельств или событие яркое, широкое, словно эхом готовое прокатиться через всю вашу судьбу, способное разжечь в вас слабый огонёк новой надежды? Самое глубокое отчаяние охватывало вас хоть однажды? Самое глубокое разочарование жизнью, что ставит порой под сомнение саму идею жить, приходило к вам хотя бы раз? И что же вы делали в минуты самой мрачной безысходности, когда одно только приходит на ум – кончить всё разом?

Влас Егорович не сделал решительно ничего, когда случилась с ним страшная беда, когда иной бы, напротив, собрал все силы и бросился жить, как не жил никогда прежде, страстно, с напором. Влас Егорович в самый значительный миг отпустил совсем вожжи и в полной мере сделался равнодушным ко всему. Он как будто и не унывал, однако и сказать, чтобы он жил, что горела в нём искра, как, случается, светится внутри человека неутомимый огонь, влекующий его внутренним своим жаром шагнуть прямо в объятия шумной, стремительной жизни – такого про Власа Егоровича сказать было нельзя. Всё ему стало вдруг совершенно безразлично.

Власу Егоровичу совсем нечего было есть, но всё же изредка перепадали ему самые крохи, и этого вполне хватало ему. Может быть, и не хватало вовсе, однако Влас Егорович безучастно, будто не обременённый нисколько нуждой, съедал самую малость чёрствого хлеба и шёл себе дальше, словно как в старые времена отобедал как положено, для бодрости угостившись крепким ароматным кофе. Прежде наверняка обед улучшил бы его самочувствие до мягкой блаженной улыбки, а в нынешнюю пору лицо Власа Егоровича выражало полное безразличие ко всему, и ни одного раза, после случившейся беды, тёплая улыбка не освещала мрачную его физиономию.

Физиономия его не то чтобы всякий раз оставалась мрачной, скорее оттого, что никакая эмоция не захватывала Власа Егоровича так сильно, чтобы выразиться на лице сколько-нибудь внятно, всегда мимика его была покойна и бездвижима, отчего встречавшиеся ему люди, привыкшие видеть в улыбке признак добродушия, считали Власа Егоровича угрюмым и нелюдимым человеком. Но, в самом деле, всё было решительно не так. Влас Егорович был невероятно тонкий и воспитанный человек, и мягкий характер его располагал всякого относиться к нему дружелюбно и радушно. Он был приятным собеседником и искренне умел восхищаться самой обычной беседой. А шутки его наполнены были иронией самой изящной, и никогда он не умел обидеть человека ни словом, ни делом.

Случившаяся беда точно указала ему, что всякий человек есть обманщик и не стоит никакого взаимного чувства. Впрочем, в последнее время его совсем не интересовали люди, если только, бывало, прогуливаясь отрешённо и без всякого дела, он не сталкивался плечом к плечу со случайным прохожим, спешащим, может быть, домой к ужину, и тогда Влас Егорович растерянно поднимал глаза, и взгляд его преображался, оживал, наполняясь живым удивлением, с некоторым даже испугом, оттого что перед ним живой человек, поглощённый заботами, торопливо оправив пальто, снова исчезал из его жизни навсегда; и долго потом ещё, прогуливаясь в полном одиночестве, Влас Егорович вспоминал этого случайного человека, точно ближе его никого не было у него в целом свете, сохраняя в памяти навсегда миг этой случайной встречи…

Влас Егорович не имел дома, и не было у него даже угла, где можно было бы скоротать ночь, и скитался он часто, где придётся. Где застанет его усталость и захочется вдруг выспаться – искал он себе место потише, ложился, бывало, и на скамейку в скверике, укрытом от остального мира оградкой и мягким шелестом тополиных листьев, засыпая тихо и без всякой лишней мысли. Ничего не беспокоило его, и не был его сон омрачён бурными сновидениями, а словно темнота поглощала его на короткое время, и он глубоко утопал в ней, не оказывая никакого сопротивления. Он словно безропотно умирал, иной раз с надеждой, что никогда более не проснётся, а когда приходило утро и он просыпался, вздыхал с тяжёлой тоскою, думая, что снова впереди день и нужно куда-то идти.

Идти ему никуда не хотелось, однако всюду сновали люди, и ему становилось тесно и неуютно. Он сторонился шума и всякого движения, но как бы ни искал уединения, отчего-то ноги приносили его в самые шумные места, где толпа проглатывала его и он долго бродил среди людей, спутывая размеренное движение человеческой массы своей неуклюжей поступью, пачкая вычищенные до блеска туфли своими грубыми ботинками, всклокоченной бородой вызывая брезгливые гримасы на лицах чистых и свежих, от него испуганно шарахались, порой отпуская в его адрес грязные ругательства, но всё ему было безразлично. Вдруг, словно током пронизывало сгорбленную фигуру Власа Егоровича, он замирал и озирался по сторонам, совершенно поражённый. Казалось, он вдруг внезапно просыпался и в замешательстве силился выстроить порядок в своём сознании. Но всё было чужое вокруг и не настоящее. Тогда он закрывал глаза руками, стараясь снова вернуться в привычную ему темноту, и убегал прочь. Толпа сгущалась, заполняя живыми, спешащими телами пустоту, оставленную после бегства Власа Егоровича, точно живая плоть исторгла поражённую ткань и вместо неё зародились новые клетки, по закону жизни вынужденные спешить и захватывать собою пространство.

По-настоящему спокойно Власу Егоровичу было в одном только месте – на старом городском кладбище, где живые, шагнув между могил, понимали, что в этом мире они лишь гости, а мёртвое остаётся вечно. Всё вокруг на кладбище, казалось, дышало прошлым, размеренно и без всякой спешки, погружая редких гостей, проникающих из шумного настоящего, в таинственный мир мёртвых. Любой повод заглянуть сюда – мрачная необходимость шагнуть во владения силы совершенно непостижимой для человека, которую всякий чувствует на себе кожей, будто глядит на него из могилы нечто, разинув в усмешке немые уста, и тянет к нему свои костлявые руки. В мире мёртвых бьющая ключом жизнь замирает, и люди, полные силы, коченеют, чувствуя, что порывы их тщетны, а всякая страсть, обжигавшая им сердце, непременно иссякнет, и как затухают самые страшные пожары, затухнет непременно и жизнь человека, истлеет, прежде полная живой силы, плоть, и угаснут желания и чувства, погребённые под гранитной плитой.

Влас Егорович, нежели люди увлечённые и с заботами, чувствовал дыхание этой невидимой силы особенно остро: как только вступал он на землю старого кладбища, она всецело захватывала его, и душа Власа Егоровича совершенно успокаивалась, и будто бы плыл он между могилами бесцельно и неторопливо, словно утренний туман. Он не чувствовал никакой неловкости среди мёртвых, какую ощущают обычно люди, увлечённые жизнью, в которых кровь стремительно несётся по жилам. Таким кажется, что жить они будут вечно, а смерть – это болезнь, которая им не грозит. Полному жизни человеку часто неловко перед мёртвыми за свою неуёмную энергию, за то, что расточает порой себя на всякую ерунду. Всё у тебя в жизни скоро и невпопад, а на кладбище ничего лишнего и вечный покой. Для Власа Егоровича, напротив, всё было болезнью, что суетно, всё, что стремится к цели и имеет нужду, считал он нравственной ошибкой и потому совершенно бесполезным. Куда слаще мыслью погрузиться так глубоко в прошлое, где всё давно мёртвое, где нет никакого беспорядка и всё уже случилось, а значит, можно отдаться мрачной тоске без всякой утомительный спешки. Влас Егорович находил в тоске о прошлом наслаждение самое тонкое, хоть и не подавал совсем вида, но отдавал всю душу горести, и обречённо смаковал то, что не обернуть было вспять.

Пойдёт Влас Егорович по кладбищу неторопливо, заберётся в самые дебри, где буйная зелень вьётся сквозь старую покосившуюся ограду, где тополь, прежде стремившийся к небу юный исполин, под чьей тенью теперь дремлют останки былой жизни, возмужал и корнями ушёл глубоко в могилу, напитывая себя свежей силой от чужой смерти; встанет напротив древнего надгробия и старается заглянуть в прошлое. А в прошлом сладко и томительно, и всякое стремление уже свершилось. В прошлом, если случилась беда, непременно есть у неё финал, и сердце уже не рвётся от боли как прежде, а будто бы эхом отдаётся в душе горькое воспоминание, и мягко касается самого сердца, измученного прошлыми обидами, томительная грусть.

Власу Егоровичу нравилось оставаться в прошлом и тосковать. Он глядел с грустью на обвалившееся надгробие и представлял себе человека, что был там захоронен. Представлял судьбу его и заботы. Воображал, как он жил, а если на камне цела была гравировка с датами, отправлялся вместе с усопшим во времена его жизни, путешествовал по истории, участвуя в самых значительных событиях, из каких родилась эпоха. Так Влас Егорович мог простоять долго, мог не очнуться вовсе до самого вечера. Спешить ему было некуда, а если бы и существовало на свете место, где ему следовало скорее очутиться, Влас Егорович наверняка потерял бы к нему интерес очень скоро, ведь он считал, что если где и стоило ему быть, то именно там, куда уже принесли его ноги, без всякой цели, а по наитию, а то, что ждало его впереди, должно было случиться непременно без спешки. Не существовало на свете дела, способного увлечь Власа Егоровича и разжечь в нём огонь. Заброшенная могила была ему ближе живого человека, а разговор с прошлым – ценнее живой беседы.

Был, правда, такой человек, что воспринимал странности Власа Егоровича тепло и с улыбкой. Он понимал его боль совершенно ясно и всячески старался проявить участие в его судьбе. На кладбище, у самого входа, встречал своих прихожан старый православный храм, увенчанный широким византийским куполом. Храм был цвета небесного, необычайно мягкого, в погожие ясные дни кажущегося продолжением голубого небосвода, с которого вот-вот спустится на землю ангел с крыльями и божию силой истребит всякий грех. В храме служил дьяконом отец Алексий, человек весёлый, со смеющимися приятными глазами и окладистой бородой. Бороду он будто вычёсывал щёткой, такая она была гладкая и ухоженная. Власа Егоровича он приметил однажды, когда тот, согласно привычке, застыл над могилой ужасно древней, от которой не осталось уже ничего – сорняк хозяйничал на могиле, пустив корни всюду; железная ограда повалилась и проржавела, а каменный саркофаг развалился надвое в самой середине, словно дикая животная сила, погребённая внутри, вырвалась наружу, пробудившись от кошмарного сна, заявляя этому миру, что смерть не конец, а всё есть начало….

Влас Егорович простоял так с утра до самого обеда не шелохнувшись, не сделав ни одного движения, не издав ни звука, и отец Алексий сперва предположил, что на кладбище забрёл сумасшедший, и собрался уже отвести дурачка в церковь, накормить его и после вызвать кого следует. К Богу такого не сопроводить, он уже не однажды пробовал. Никакое безумие словом Божием излечить не получится – разговор с Отцом Небесным требует сосредоточения и искреннего чувства, а в голове сумасшедшего мир вывернут наизнанку, ни доброго, ни злого там не сыскать, холодными ветрами гонятся там мысли в неведомом порядке без всякого проку, но таким более других иногда требуется помощь. Алексий окликнул странного человека и вызвался ему помочь. Тот, будто очнувшись, ответил вдруг складно и лаконично, весьма удивив Алексия, что не нужно ему помощи Божией, что душа его больна и в язвах, а здесь тишина чрезвычайная и могильный холод питает его силы.

Отец Алексий, проявив недюжинное терпение, вкладывая в уста будто и не слова вовсе, а божественный нектар, уговорил Власа Егоровича угоститься чаем из самовара, вприкуску с медовым пряником. Тот согласился, уж больно был голоден, да и всякий раз оказываясь в прошлом над безымянной могилой, выматывался страшно. Отведали они и чая и закусили пряником, долго беседуя о разном. Отец Алексий нашёл в этой беседе удовлетворение невероятное, открывая замыслы Божии несколько иного, непривычного для себя характера, через слова человека, совершенно лишённого Веры, человека равнодушного и обречённого на одиночество. Влас Егорович вполне удовлетворился чаем и сладким пряником, к беседе оставаясь равнодушным, но та теплота, какою окружил отец Алексий своего гостя, разожгла внутри Власа Егоровича слабый огонёк, едва, может быть, заметный, от которого лёд в душе не тронуло бы теплом его, однако оба этих непохожих друг на друга человека стали встречаться часто и подолгу беседовать.

Влас Егорович не замечал, как ноги сами порой приносили его в храм. Отец Алексий с улыбкой встречал его и, если не оказывался занят, провожал гостя на прогулку, где, связывая их невидимой нитью, шла между ними увлечённая бойкая беседа, лаская разум одного, а второму приятно было не спешить и в доброй компании позволить своей мысли литься вольно и неторопливо, не обращая внимания на нравственные запреты. После прогулки они пили душистый чай, и Алексий угощал Власа Егоровича чем-нибудь обязательно вкусным, сдобной ароматной выпечкой или шоколадом. Но Влас Егорович всякий раз будто вспоминал о чём-то необычайно важном, поднимался и не прощаясь исчезал. Отец Алексий чудоковатость своего гостя принимал просто, без всякой лишней мысли, но переживал, если тот долго не появлялся.

Однажды Влас Егорович целый месяц не навещал отца Алексия, и тот было придумал себе уже всякий ужас. Молился усердно и вдохновенно, как никогда прежде и не просил у Бога, со всею страстью, чтоб мрачный собеседник его явился скорее живым и здоровым. И может быть, молитва его имела силу необыкновенную, или Всемогущий Отец как-то особенно чутко следил за их дружбой и развлекался странным её ходом, но отец Алексий обнаружил скоро Власа Егоровича совсем близко от храма, тот стоял столбом, разглядывая заворожённо заброшенную могилу. Могила была захвачена основательно травою, вся ею проросла густо, питаясь плодородной почвой. В основании её высился обелиск с православным крестом, а вместо эпитафии – даты рождения и смерти, и даже имени усопшего на почерневшем от времени камне рассмотреть было невозможно. Влас Егорович как-то особенно восторженно разглядывал православный крест, венчавший обелиск, и мысли его величественно шагали через прошлое, коснулись даже эпохи Петра и чуть было не заглянули дальше, как вдруг окликнул его отец Алексий.

– Ну что же ты, Влас Егорович, совсем пропал. Я уже в колокола хотел бить, народ поднимать на поиски.

Отец Алексий с укором взглянул на своего приятеля, который, пробудившись от мечтаний, удивлённо озирался по сторонам. Скоро взгляд его остановился на Алексии и стал снова осмысленным и глубоко печальным.

– Здравствуй, дьякон, – протянул недовольно Влас Егорович. – Всё печёшься о человеках? Собою наконец когда озоботишься?

Отец Алексий весело улыбнулся, услышав в голосе своего приятеля, ставшим ему уже привычным, оттенок грубой насмешки над всяким человеческим чувством. Как только в человеке открывалась «человечность» и любовь к ближнему, Влас Егорович чувствовал раздражение и, не скрывая нисколько своего отношения, говорил совершенно циничные вещи. Алексий знал, что причина всему – страшная обида на весь мир, которую Влас Егорович упрямо носил в себе и по случаю изливал желчью на окружающих.

– Ну-у-у, началось! Месяц не виделись мы, а он знай себе зубы скалит… Рад тебя видеть Влас Егорович! Подойди-ка поближе – обниму тебя.

Влас Егорович фыркнул, подходить сам не стал, однако дал обнять себя подошедшему Алексию и неловко, по-медвежьи, в ответ обнял дьякона.

– Ну, коли между нами снова мир, пошли нагуливать аппетит, а после угощу тебя чаем. Уж поверь, Влас Егорович, такого пробовать тебе не приходилось. Там одна травка намешана, м-м-м…. – до чего душистая! Нектар, ей-Богу! Пирожки свежайшие, нежные невероятно, натурально тают во рту, удовольствие самое восхитительное и, главное, – богоугодное. Никто тебя не осудит, Влас Егорович, ешь, сколько влезет.

Слишком показался худ Влас Егорович отцу Алексию. Измождённое его лицо выражало страшную усталость. Он знал, что тот скитается где придётся, а ест отнюдь не деликатесы, а самое простое, что, как искренне считал Алексий, отпускал ему в нужную минуту Господь, ревностно оберегающий Власа Егоровича от всякого дурного происшествия. Но сегодня он выглядел так, будто бы и малой крохи не было во рту у него целый месяц. Словно Господь отвернулся от упрямца, не дождавшись, когда блудный сын вернётся наконец в отчий дом. Упрямее осла был Влас Егорович: ежели поглотит его навязчивая мысль, тогда, кроме неё, всё ему было нипочём.

«Надо этот гранитный лоб прошибить чем-нибудь и накормить его как следует», – подумал с тревогой отец Алексий, взял под руку Власа Егоровича и повёл по кладбищу в самые глухие места, где отыскать можно было захоронение из прошлой эпохи с чудной печальной эпитафией, где надгробная плита укрылась могильным мхом и дремлет безмятежно над останками, там, где Влас Егорович особенно бывает ласков и покоен.

Стал отец Алексий расспрашивать Власа Егоровича, где он столько времени пропадал и отчего не заходил в гости на чай. Отмалчивался Влас Егорович долго и всё норовил увести разговор в направление ему приятное и увлекательное – спрашивал о тех, кто был захоронен однажды на старом кладбище. Особенно его интересовали такие, кто оставил в жизни сколько-нибудь значимый след. Но Алексий был неумолим и раз за разом возвращал Власа Егоровича из мира мёртвых в настоящее. Скоро не выдержал Влас Егорович напора, с каким лез к нему в душу Божий человек и ответил решительно и резко.

– Дьякон! Да что же ты всё не успокоишься! Всё тебе ответов подавай! Всюду тебе Его воля мерещится, всякого человека хочешь объяснить Его промыслом. Но в моей душе нет ему места! Оттого и не был у тебя долго…

Влас Егорович глубоко вздохнул и печально взглянул на отца Алексия.

– Ты же всё норовишь отыскать Его во мне, дьякон, чаем меня подчуешь, развлекаешь услужливо… весело тебе слушать безбожника и Верой его испытывать… Одно тебе нужно – чтобы Бог твой возобладал над всем, что есть, иного тебе и представить сложно… В тебе и человека уже не осталось, а всё молитва одна и заветы…

Влас Егорович замолчал, и лицо его сделалось мрачно и задумчиво, а отцу Алексию чудилось, что всё неожиданно замерло вокруг, птицы перестали щебетать и испуганные прятались на ветках густых вязов; кроны деревьев, колышимые лёгким, весёлым ветерком, перестали вдруг перешёптываться и будто прислушивались, что за смельчак из мира живых нарушает безмолвие храма мёртвых дерзкими своими речами?

– Чурбан ты настоящий, Влас Егорович! – не выдержал вдруг Алексей. – Неужто ты, как Буратино, из бревна деланный?! Так тот мальчишкой мечтал стать и всякую жизнь уважал, а ты? Неужто совсем в тебе не осталось Веры? Пускай, может быть, в Христа ты не веришь, а в человека-то? В человека ты обязательно должен верить, ведь сам человек, и дышишь и чувствуешь, как всякий человек.

Тут отец Алексий вдруг зажмурил глаза и коротко про себя произнёс молитву, успокоил свой гнев и заговорил снова.

– Вот ты говоришь, нет во мне человека, как так? Я ведь Богу служу, но для человека. Всё в вере его полагает участие в жизни всякого человека. Ты вот выставил заслон против него, отгородился болью души своей израненной, а ведь Он любит тебя, и здесь, может быть, ты оттого, что, не сознавая, идёшь по его зову. Думаешь в смерти обрести покой, а это испытание для тебя! К живым протяни руку, Влас Егорович! Горе твое всяко пройдёт, а жить надо и жить обязательно счастливо. А как же без Бога в душе счастливо жить?

Отец Алексий сам не заметил, как обогнал Власа Егоровича, который шёл не спеша и задумчиво глядел себе под ноги, будто и не слушая, что говорил священник.

– Погляди, дьякон. Вот, например, могила, – сказал Влас Егорович и указал на первую попавшуюся могилу вновь сравнявшемуся с ним в шаге отцу Алексию, – что про неё скажешь?

– Да что про неё сказать? – удивился неожиданному вопросу Алексий. – Могила как могила, каких здесь сотни. Неужели смерть тебя так влечёт, Влас Егорович? Бараний ты лоб… упрямец… – отец Алексий махнул раздражённо рукой, мол, что хочешь говори, а всё с тобой ясно.

– Это не просто могила, дьякон, это – итог, – назидательно проговорил Влас Егорович, – итог всякой жизни. Молился ли, верил или не верил – не важно, итог всякий раз один. Бог твой от него не огородит, но обещает всякому, кто жил верно и молился исправно, райские кущи. Верующему церковью определено право надеяться, что возобладает после смерти Божья воля и он вознесётся, а я глазами вижу, каков всякого ждёт итог, сердцем чую, как черви выедают плоть под землёю у грешника и безгрешного, но мне сладко представляется, какая там тишина... Как ярко тогда понимается жизнь, когда знаешь итог, как всё торопится тогда жить! Каким предстаёт тогда человек, несмотря на мрачный конец, со всею страстью отдающий себя жизни?

Впервые отец Алексий видел, чтоб Влас Егорович говорил с таким сильным чувством. Он слышал в его голосе надрыв, но видя в первый раз за всё время их знакомства, что в нём не угасла ещё жизнь, он не прерывал его, надеясь в душе, что горячее это чувство разожжёт огонь внутри его ярче и Влас Егорович поднимется над могильным холодом в мир настоящий, в его мир, в мир веры и Божественной силы…

– …Человек, дьякон, станет тогда великим, зная итог свой, без всякой надежды живущий страстно и горячо! Вера твоя уповает на бессмертие души, мол, после всего ей собирать плоды, томиться в аду или гулять по облакам, однако я полагаю, душа есть страсть! У того души нет, кто живёт тихо и не стремится шагнуть так высоко, как можно только вообразить! По облакам, дьякон, нужно ходить живым, мёртвые же пускай безмятежно спят, тишина их попутчик…

– Где же твоя душа, Влас Егорович? Отчего ты мрачнее тучи и бродишь одиноко между мёртвыми, словно изгой? Душа твоя мятежная ищет пристанища, говорю тебе, в твоём мире, что ты себе выдумал, нет ей места, оттого, что нет в тебе совсем страсти, а мёртвые не принимают тебя, сколько отмерено тебе, ещё неведомо… Господь один знает твой путь целиком, он и ведёт тебя, ждёт, когда обратишься к нему искренне, как сын к отцу, и…

– Заладил снова! – грубо перебил Алексия Влас Егорович. – Погоди же, дьякон проповедовать мне, не противник я твоей веры, напротив – союзник. Она ведь что, эта могила, правда, более пышная, с кованой оградкой и величественный обелиск под самые облака. Внизу его краткая эпитафия: «Великое прошлое покоится здесь. Объявшее собой мир от моря до моря. Указавшее человеку, что есть истинная любовь и самое страшное зло. Упокоилось в миг, когда иссякла в человеке мудрость, а возобладало скудоумие мысли и порок»… и как всякую могилу, я безмерно уважаю её, и также заглядываю в её прошлое и благоговею перед ним…. Я думаю, дьякон, умерла святость в человеке, другое время пришло. И в это время иначе нужно жить, стремительно, обильно и широко. С душою жить, со страстью! Подняться человеку так высоко, чтоб самому воплотиться Богом, и после, как гибнут непременно цивилизации, «старому человеку» должно сгинуть в небытие и переродиться заново, с новыми мыслями, с мудростью веков родить эпоху другую – свободную от ненависти друг к другу, чистую и непорочную, словно дитя…

Влас Егорович давно остановился и не замечал, что говорит будто сам с собой, а отец Алексий удивлённо и мрачно, словно впервые видел его, разглядывал своего спутника. Глаза дьякона пылали огнём, гнев захватил его, но более всего он был поражён услышанным, и мысли внутри его, разожжённые гневом, скакали, точно угли, и не могли никак остановиться.

– Ты чего это там бормочешь?! – Алексий грозно шагнул на Власа Егоровича. – Совсем из ума вышел, дурень?! Говоришь, церковь умерла? Да как ты посмел сказать такое! Богохульник!

Отец Алексий размахнулся широко пудовым своим кулаком и думал уже преподать урок Власу Егоровичу, но тот стоял совершенно недвижимо и казался безразличным к происходящему вокруг, и это охладило пыл разгневанного дьякона. Он встал напротив него и сурово заглянул ему в глаза, ища в них ответа, что такое он слышал сейчас и не случилось ли помешательство с его старым приятелем. Влас Егорович медленно поднял глаза, укрытые будто пеленой, какой бывает окутано зрение после крепкого продолжительного сна, и через мгновение словно узнал Алексия.

– Не гневайся, дьякон, – сказал он, – не обидеть я тебя хотел, лишь мыслью своей поделиться. Лучше бы молчал, дурак… Но…

Влас Егорович, казалось, внутренне боролся с собой и, сделав вдруг над собой усилие, заговорил снова бойко и с некоторым даже вызовом.

– …но погляди же на человека, дьякон. Что ты в нём видишь? Бога своего? Силу духовную? Или порыв? Жадность? Страсть небывалую? Сейчас или совершенно человек пустой и никчемный, живущий без толка и мысли, сколько-нибудь дельной, или напротив, гроза всех человеков, человек-ястреб, человек-молот! Стремится такой всё подмять и забрать. Другие ему, что тараканы, не стоят внимания, таких ему растоптать без жалости и шагай себе по ступенькам выше, к пределам и горизонтам, чтоб переступить наконец облака и забраться на самое небо… Вот такой сейчас бывает человек, дьякон. Ты его усмирить хочешь, моралью огородить от мира, а его уже не остановить, мораль его – амбиция и страсть. Он сам себя низведёт без всякой морали, грехом его не испугаешь, а сам он обожжётся над облаками солнцем, опалит себе крылья, сотворённые не Божественной волей, а страстью необычайной, и убьётся об землю замертво… А тот, другой, что живёт без всякой вольной мысли, считай уже мёртв. Всякая сильная энергия делает его слабым, и он поддаётся её власти, волочит за ней ноги и хоть в ад, хоть к Богу, куда угодно покорно пойдёт, если ему будет приказ…

Отец Алексий вдруг как-то по-особенному взглянул на Власа Егоровича, как смотрят порой родители на любимого ребёнка, бьющегося в истерике, оттого что он решительно не понимает, как устроен мир, отчего бы ему непременно нужно сделать так, как указывает отец, а иначе выйдет дурно и можно навредить себе. Ребёнок уважает отца и боится, но пока не обожжётся сам, поступать будет всякий раз дурно и опрометчиво.

– Человек – всегда человек, – заговорил Алексий тихо, – всегда был таким. Всегда совершал ошибки и делал разное… Человек слаб. Даже такой человек слаб, что стремится шагнуть за облака. Он даже более слаб, чем тот, что подчиняется всякой власти. Власть, Влас Егорович, как бы ни распорядился ей человек, всегда от Бога. Слушать Бога и верить ему – большая сила. Слабый человек тот, что не может принять власть над собой Господа и силится отступить от него и своею одной волей властвовать над миром. Такой человек будет всегда страдать и захлебнётся гордыней своей в мучительной агонии…

– Ты, Влас Егорович, всё в прошлое глядишь и ищешь там спасение, оттого что горе потрясло тебя и настоящее твоё угрюмо и печально, а в будущем и вовсе себя представить не можешь. Обернись лицом к Богу, взгляни на него прямо и внемли ему… Любовь всеобъемлющая откроется тебе, и станешь вновь человеком, а не мертвецом…

Влас Егорович вздохнул глубоко грудью, отвернулся от отца Алексия и пошёл себе неторопливо по кладбищу, останавливаясь у редкой могилы, заросшей густо сорняком, читая вдумчиво эпитафии, подсчитывая годы жизни усопшего, замирал надолго над надгробной плитой, словно из этого мира переносился в такие места, где человек ещё жил совершенно иначе, где были ещё мечты и великие стремления управляли человеком, где всякая жизнь одарена была искренним любопытством, а человек шагал вперёд широко и смело…

Отец Алексий глядел ему в спину задумчиво и чувствовал, что вера его как никогда стала крепче; грезилось ему, что в облаках бьются могучие крылья, и Божии вестники, вздымаясь высоко над грешною землёй, приветствуют его мудрость… Но вместе с тем одна мысль глубоко печалила отца Алексия и затеняла собой яркое впечатление от крепости своей веры и Божественного присутствия. Он чувствовал, что этот безбожник и мизантроп стал ему очень близок. Он не был ему настоящий друг, как полагается между людьми, когда двое открыты друг другу и между ними стоит общий интерес, связывающий их крепко, однако носил он в себе нечто иное, враждебное и мрачное, что отражалось в отце Алексии удивительными преображениями. Духовная его сила возвышалась чрезвычайно, и всякая их встреча указывала на совершенно новые обстоятельства, ещё более выставлявшие истинную веру как силу, единственно способную направить человека на верный путь. Сегодня этот странный человек навсегда ушёл из его жизни…

Совсем скоро отец Алексий тяжело заболел. Страшные боли мучили его непрерывно, молитва укрепляла его, но лучше ему не становилось. Диагнозы врачей были неутешительны, и было понятно, что осталось ему совсем мало. Он не роптал и с достоинством превозмогал муки, ожидая конца. Но умирать всё же не хотелось. Когда конец был совсем уже близок и сам Алексий мысленно шагнул уже за край, где увидел мрачные картины предстоящего исхода, какие приходят всякому нормальному человеку на пороге близкой смерти, явился к нему вдруг Влас Егорыч. Не виделись они долго, и отец Алексий давно уже бросил вспоминать старого собеседника. Он удивился неожиданному гостю, и через боль улыбка осветила его бледное лицо.

– Вот оно чудо Господне! А я, дурак, ангелов жду, – хрипло проговорил Алексий, делая над собой усилие, чтобы искренне улыбнуться. – Ну проходи, старый друг.

Влас Егорович сел в изголовье кровати, на которой дожидался своего часа страшно исхудавший и измученный продолжительной болезнью отец Алексий, уже не человек, а более напоминавший живой скелет с впалыми щеками и глазницами, в каких ещё мерцали тускло прежде живые и насмешливые глаза умирающего дьякона. Влас Егорович в ту минуту составлял удивительный контраст всей обстановке палаты, тяжёлому ощущению приближавшейся смерти, которое физически чувствовалось кожей, словно старуха с косой замерла выжидающе над больным и ледяное её дыхание касалось до мурашек всякого, кто находился рядом. Влас Егорович не выражал ни жалости, ни сострадания к больному, напротив, он, казалось, чему-то искренне радовался, лицо его было свежо, и за маской равнодушия, которая скрывала обычно его чувства от окружающих, иной, присмотревшись, разглядел бы вполне похожую на довольство гримасу.

– Здравствуй, дьякон, – сказал он, – помирать собрался? Ну, это дело незатейливое, ума здесь много не нужно. Умрёшь – и всё станет тебе неважно.

– Ты что же, решил посмеяться надо мной, Влас Егорович? – отвечал ему Алексий. – Ну продолжай, может быть, и я посмеюсь с тобой вместе.

Влас Егорович склонился к больному и взял бережно его за руку.

– Не держи зла на меня, дьякон. Я ведь другим тебя помню – могучим, статным, а передо мной – тень прежнего богатыря… Вижу, как измучен, но облегчить страдания твои могу разве что шуткой. Ты прости…

Влас Егорович прежде никогда деликатно не изъяснялся, суровый его нрав как будто ставил перед ним правило оставаться всякий раз нелюдимым, и собеседник он был мрачный и грубый, потому отец Алексий несказанно удивился и даже попытался подняться в постели, движимый приятным новым чувством к старому приятелю.

– Вот же, ей-богу, чудеса! – сказал отец Алексий. Голос его надрывно хрипел, и было заметно, что становится ему хуже. – Ты, наверное, пришел поторопить меня? Будешь после приходить на могилу и стоять над ней в раздумье. Дескать, каков был из себя дьякон, зачем жил, отчего умер, спит ли сейчас мирно или гуляет над облаками с ангелами, – вздохнул Алексий глубоко, и хриплый болезненный кашель вырвался из него с противным скрипом. Он откашливался долго и стал совершенно бледным, ещё более, нежели прежде, похожим на тень самого себя.

– Я рад, что ты пришёл, Влас Егорович, – сказал он, – но скажи, отчего? Не жалеть же ты меня вздумал, в конце концов?

Влас Егорович отвёл глаза, задумался на мгновенье и строго посмотрел на дьякона.

– Унижать тебя жалостью мне не для чего, и сострадать не стану, умрёшь ты совсем скоро, дьякон, итог твой близок. Я для другого здесь… Перед смертью всякое притворство уходит, и можно взглянуть в лицо истинному человеку… Я, дьякон, сам не человек, но мечтаю человека видеть. Знать хочу человека, каков он, что за птица такая человек…

Жутко и зловеще заскрипел вдруг голос отца Алексия. Будто в аду черти лязгали вилами, пугая грешника предстоящей мукой. Страшный нечеловеческий смех исторгнул из себя умирающий дьякон. Он поднялся наполовину в постели и перст свой грозно обратил на замершего у постели Власа Егоровича.

– Ты-ы-ы! Ха-ха-ха! Глупец! Алчная твоя душа не может всё успокоиться и ищет ответа! Безбожник! Человека ты хочешь увидеть? Зачем тебе человек? Мертвец! Разговаривай лучше с мёртвыми, они одни слышат тебя, ведь ты понимаешь только язык мёртвых… Как же я устал…

Дьякон упал всем телом на кровать и тяжело задышал.

– Я знаю, ты думаешь, мне страшно умирать… Верно, страшно… Но нежели страх, чувствую я и другое. Его любовь, Влас Егорович. Я уже близок к нему, и Он видит меня среди прочих и слышит всякое моё слово… Ты видеть человека хочешь, но только тот может его видеть, у кого в сердце Божья благодать, а иначе душа слепа и останется навек беспокойной, станет алкать неистово ответов, как в полночь голодный упырь алчет тёплой крови.

Ты пережил страшное горе, Влас Егорович, но пережил ли? Ежели с той самой секунды в тебе не осталось жизни, и душа твоя заперлась в теле, бьётся птицей в клетке, хочется ей мира, однако прежде следует обернуться на себя, отворить затворы, впустить Бога, и тогда станет во всей красе перед тобой Человек! Ты, Влас Егорович и есть такой человек! Открой же душу свою Богу, заклинаю тебя!

Последние слова отец Алексий уже не говорил – кричал неистово, вздыбив, будто в судороге, худую грудь. Грозно прозвучала его речь, всякий испуганно бы покорился ей, в мистическом страхе преклонив колени и вздёрнув к небесам руки… но… Влас Егорович равнодушно, задумавшись о чём-то, глядел себе в стену, будто агония дьякона меньше всего интересовала его, а грязное пятнышко на окрашенной штукатурке рождало в нём больше интереса, чем страдания умирающего человека.

Все внутренние силы отца Алексия иссякли, и он лежал не шелохнувшись в полной тишине. Он умирал, но более всего в эту секунду, на пороге самой смерти, волновала его не темнота, что могла случиться после конца, не яркий свет, предвещавший радостную встречу с небесным Отцом, а судьба безбожника, чей первый интерес – заглянуть глубоко в прошлое, покопаться мысленно за могильной плитой, потревожив сон канувшей в вечность упокоенной души. Этот дурной человек у мёртвых искал ответы на вопросы жизни и в смерти видел сладостный итог… Глупец.

Когда дьякон Алексий умер, Влас Егорович ещё некоторое время постоял над его постелью и тихо, незаметно ушел. Похоронили отца Алексия на территории храма на старом городском кладбище, где прежде водил он Власа Егоровича нагуливать аппетит перед чаем. Место было тихое и уютное, прихожане, знавшие его, заходили помянуть дьякона добрым словом и приносили цветы.

Правда, часто служители храма замечали возле могилы дьякона странного человека. На службах его не видали, и церковь он словно намеренно обходил стороной. Человек этот был не ухожен и дурно одет, и весь облик его указывал на характер дикий и нелюдимый. Словно не было ему места между людьми и выбирал он ходить звериными тропами, предпочитая им тротуары и бордюры. Волос его, словно шерсть дикого кабана, был грубым и густого тёмного оттенка, борода отросла уже низко, ложась всклокоченными лохмотьями на грудь. На мир он глядел мрачно и задумчиво, будто знал больше прочих, в чём причина вещей, и знание это тяготило его, рождая в душе бурю сомнений и новых вопросов к мирозданию.

В человеке этом признал кто-то Власа Егоровича – безбожника и отшельника, которого при жизни дьякон Алексий старался привести к Богу, а тому как будто, диавол нашёптывал на ухо соблазны потусторонние, будто бы за порогом смерти темнота и могильный холод, и жить потому стоит гордо, презирая мораль и совесть.

Другой кто-то, напротив, говорил, что Влас Егорович юродивый, Господь шепчет ему истины, а он нарочно искушал дьякона проявить гнев и немилость, и будто бы отец Алексий до самого конца искушению не поддался и святости за жизнь набрал столько, что неизвестно ещё, выдержат ли небеса тяжёлую его поступь.

Видели однажды, как странный этот человек стоял над могилой дьякона и говорил что-то неторопливо, будто вёл приятную беседу, а потом вдруг ухватился крепко за крест в изголовье, словно к чему-то примеривался... В тот день ещё была страшная гроза, молнии пронзали небеса неистово, точно ударами плети секли рубцами человеческую плоть, громовые раскаты набатом предвещали роковую минуту, и страшный ливень обрушился вдруг с неба, смывая с лица земли человеческие пороки, как слёзы раскаявшегося омывают замаранную совесть от пошлости и яда, оставляя место человеку снова жить широко и страстно.