Дом культуры

 

 

 

Кем только не пришлось Сашке Болдыреву работать в Париже. И полы начищал в известном между русскими эмигрантами ресторане, и там же, когда возмужал и отрастил над верхней губой элегантные усики, официантом. Гости ресторана знали его как «князь Александр Болдырев младший» – жертва красного террора. Богатые одинокие женщины в бриллиантах, приезжавшие в Париж как на сафари, поохотится на русских князей, звали его за столик опрокинуть рюмку водки и совершенно не стыдясь приглашали молодого князя сделать к ним в номер визит после трудовой смены. За щедрые чаевые Сашка иногда соглашался. Пил коньяк и шампанское, проклинал красных и пел с поднятой рюмкой «Боже царя храни». Он как-то по-особенному натурально изображал униженного и оскорблённого русского аристократа, что, казалось, выдуманная его судьба в самом деле была совершенной правдой. Он страшно тосковал по Родине после нескольких рюмок коньяка и чрезвычайно остро чувствовал к себе сострадание в такие минуты и, должно быть, по этой причине не стыдился принимать щедрые подарки от богатых покровительниц. Может, Сашка всего-навсего был молод и такие встречи считал приключением, а возможно, он неосознанно готов был открыться всякому, кто, выказывая ему участие, задевал такие струны в его душе, о которых Сашка решительно не догадывался.

Собирал Сашка и французские автомобили на заводе «Рено», когда однажды понял, что измучился тосковать по Родине и устал пить коньяк. Да и как-то становилось ему иногда мерзко, когда он пьяный под утро возвращался к себе от какой-нибудь пожилой дамы, когда в нём всё ещё не мог успокоится «князь Александр Болдырев младший» и всё скандалил и грозился, но вместе с тем пробуждался уже и Сашка Болдырев. В рабочем цеху познакомился он с русским эмигрантом, несколько старше его, и тот уговорил его вступить в патриотическое общество. Сашка даже понять не сумел, как Илья Афанасьев, так звали нового знакомого, смог легко убедить его. Красиво так говорил, ярко, с вызовом, мол «России нужна опора, чтоб преодолеть все преграды и вновь стать великой. Только молодая, крепкая и искренне верующая молодёжь может быть такой опорой». Ловко этак он ввернул, что именно он, Сашка Болдырев, нужен России. Что, дескать, без него, Сашки, Россия решительно пропадёт. И новое сильное чувство пробудилось у Сашки Болдырева в душе, завладело им и стало повелевать. Вдруг понял он, что никак не может оставить Россию и вынужден во чтобы это ни стало ей помочь. Чем именно мог он помочь России, Сашка не знал, но верно рассудил: Илья парень умный, раз подметил в нём особенную черту и, значит, можно ему верить. А Илья прямо заявил, взглянул торжественно в самые глаза и так и сказал: «У тебя, Сашка, важнейшая миссия в спасении России. России без тебя никак нельзя». Страшно интересно было знать про себя, что ты особенный, что судьба целой страны в твоих руках. Не мог Сашка никак допустить, чтобы великая Россия, взывающая к нему, не дождалась от него помощи.

Общество звалось «Русские богатыри», имело устав, и состояли в нём больше всего молодые люди из эмигрантов, но в управлении стояли зрелые мужи консервативных взглядов. Целью общества было воспитать истинных сынов Отечества, и когда оно призовёт, а не могло быть такого, что не призовёт, сыны единым фронтом должны были выступить на его защиту. Главных элементов воспитания было два – физические упражнения для совершенствования силы и становления всякого молодого патриота в воина, вторым же элементом была воцерковлённость и крепкая вера.

Оба элемента считались обязательными, и на каждый из них тратилось больше всего времени и энергии молодых патриотов. Ещё они изучали историю, слушали лекции, а летом, как было заведено прежде у одних скаутов, а теперь и «Русских богатырей», для самых молодых организовывали лагерь, в котором жили они в лесу как дикари, готовили сами еду и закаляли молодые тела физическими упражнениями. Быть русским патриотом Сашке нравилось. Однако было ему невдомёк, чем «Богатыри» смогут помочь России, находясь во Франции. Война уже кончилась, большевики прибрали к рукам целую страну и до «Русских богатырей» из Парижа никому и дела нет. С другой стороны, всякий из «Богатырей» любил Россию безоговорочно и всей душой ради нее готов был на подвиг. Стоит заметить, что большинство ребят Россию совершенно не знали, а помнили одними урывками, но книги, что им предлагали к чтению, утверждали, что Родина – мать, и во имя её только и стоит жить.

Сашке нравилось, что от него ждут какого-нибудь самоотверженного подвига, и в некотором роде жажда его направляла Сашкины шаги в патриотическом обществе. Но было в «Русских богатырях» и то, что Сашке казалось не настолько нужным, как пытались его убедить. Никак не мог он в полной мере принять веру и церковные обряды.

В самой церкви ему было хорошо. Народ вокруг молится и поёт, пахнет ладаном и горящей свечой, и какая-то всё чувствовалась вокруг мистика и благодать. А вот к Богу вопросов у него накопилось. Отчего он допускает войну и насилие? Отчего позволил матери, которая только и делала что истово молилась и ничего более её не интересовало, умереть так внезапно? Отчего зануда его племянник был растерзан убийцами? Где он столько нагрешить бы успел, когда из дома совсем не выходил. Силился Сашка в уме сложить что его беспокоило с тем, как объясняет это религия, и выходило что-то неопределённое и совершенно туманное. В конце концов Сашка оставил всё как есть и беспокоить себя вопросами веры перестал, но в церковь шёл всегда с удовольствием.

«Русским богатырём» пробыл он два полных года, но уверовать в Бога так у него и не вышло. Может быть, в конце концов потому и ушёл. Неловко ему стало между другими «богатырями» чувствовать себя отщепенцем. Будто бы все они вместе как один одинаковые, но коснись дело религии, и чувствовал Сашка себя подлецом, словно он волк в овечьей шкуре и замышляет подлость против остального стада.

Чего Сашке совершенно не хотелось, так это жениться. Все эти ухаживания, свадебные хлопоты, потом вдруг появятся дети и ради чего? Сашка наверняка знал, что если обременит себя семьёй, жить ему станет совсем скучно. Была у него прежде любовь, да кончилось дело полным провалом. Сильно хотел он однажды жениться на принцессе Мари, а она взяла и вышла за Николеньку Нечаева. С тех пор Сашка крепко уяснил: женщины самое большое зло, страшнее, может быть, большевиков. Жить одному, рассуждал он, должно быть, не в пример жизни в браке, легче и, в некотором роде, веселее. Во-первых, не придётся снова быть обманутым, а во-вторых, что Сашка мог предложить будущей жене, когда сам даже не понимает, ради чего живёт. А если в жизни нет никакого толка, но жить всё равно нужно, то лучше остаться одному, не обременять себя лишним и плыть по течению.

Когда во Франции случился финансовый кризис, Сашкина холостяцкая жизнь сыграла ему на руку. Прокормить одного себя было значительно легче, нежели содержать супругу и нескольких вечно голодных ребятишек. Сашка видел, как русская эмиграция, из тех, кому приходилось зарабатывать тяжёлым трудом, совершенно превращалась в нищих после сокращения с рабочего места. Многие уезжали в поисках лучшей жизни в Соединённые Штаты Америки, там, говорили, самые толковые могли сказочно разбогатеть. Сашке все американцы представлялись надутыми индюками, слишком уж они боготворили свой американский доллар и словно бы купили уже весь мир. В Америку с молодой женой и сыном уехал его знакомый Илья Афанасьев и звал Сашку с собой. Сашка подумал недолго и ответил ему:

– Я что здесь беженец, что в Америке не буду иметь никаких прав, но в Париже я слышу время от времени русскую речь и вспоминаю, кто я и, чёрт побери, откуда взялся. А у меня, кроме памяти, Илюша, и не осталось ничего.

– Дурак ты, Сашка, тебе жить ещё да жить, а ты словно старик плюнул на всё и будто смерти одной ждёшь.

– А я и есть старик! Душа моя как трухлявый пень, одно хорошо – не рассыпалась совсем. Я такой старик, у которого ничего не осталось и какому уже всё безразлично.

Илья только махнул рукой, и больше они не виделись. А Сашка вновь ушёл работать в ресторан, там «князя Александра Болдырева младшего» приняли снова в официанты. И Сашка вернулся к прежней разгульной кабацкой жизни. Пил водку и выпивши тосковал по утерянной Родине, чего в трезвой его голове могли лишь изредка коснуться мысли. Особенно радовался он, когда на сцене ресторана выступали с гастролями артисты из России. Неважно, какой это был артист, читал он стихи или пел, всякий раз репертуар приносил что-нибудь с русских полей – шум свежего ветерка, волнующего прикосновеньем листву и по кронам деревьев убегающего на необъятные просторы; пение птиц и запахи непременно соснового леса; блеск озёрной глади в раннее летнее утро, укрытой по берегам дымкой густого тумана. Сашка помнил уже Россию смутно, но отчего-то особенно остро вспоминалась она ему в минуты глубокой печали, когда голова его окутана была хмельным угаром.

В том году, когда Иван Бунин получил Нобелевскую премию в Стокгольме, явился миру антихрист. Дьявольским своим величием рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер сразу дал понять, что прежнему миру обязательно придёт конец, и где-нибудь, совсем скоро, выплеснется страшная сила, сминающая и сжигающая в адском пламени всё встреченное на своём пути. Многие почувствовали сразу, что ждёт впереди Европу, и принялись готовиться к войне, а некоторые не верили, наоборот, считая Германию не готовой к новой битве, и ждали живого примера, чтобы определить свою позицию. Первый пример последовал, когда Гитлер, устроив «ночь длинных ножей», силами своих верных СС вырезал всех, кто представлял угрозу его власти. Развернул показательные казни и в один-два дня живо со всем управился, став единоличным лидером.

Европа видела, как Гитлер со всей яростью коварно расправляется с неугодными, и хорошенько напрягалась. Хитрая Франция торопилась закончить свою колоссальную линию обороны «Мажино», преграждавшую немецким войскам дорогу, если б они осмелились снова вторгнуться, и рассчитывала, что Германия, напичканная американскими кредитами, скорее направит свои танки на восток и сотрёт в порошок молодую и неокрепшую ещё Советскую республику.

Мудрый большевик Сталин живо вообразил себе, какая впереди зреет угроза, и предложил Гитлеру дружбу.

Но Гитлер, хитрая бестия, как известно, надул всех. Им двигало коварство и звериная жестокость, и никто не оказался готов к его уловкам. Просчитался всякий, кто думал подвигнуть его повиноваться своей воле. Его воля оказалась крепче закалённой немецкой стали, и скоро весь мир содрогнулся, столкнувшись с ней. Чтобы сломить такую страшную силу, понадобилась воля куда крепче стали, понадобился целый народ, единый духом и непоколебимый в своём стремлении уничтожить врага. Но в те дни война ещё казалась больше химерой, чем реальностью, и волновала немногих.

Для всякого русского в Париже германский феномен живо стал предметом споров и пересудов. Казалось, русские эмигранты удивлены были решительной политикой Гитлера, им виделась твёрдая рука и напор, каким, мечтали они, наделить бы русского царя в 1917 году, и, может быть, бардака в России вовсе бы не случилось. Сашка Болдырев далёк был от политики, и какие дела совершаются в Германии, он знал мельком. Однажды в ресторане он услышал, как знакомый русский офицер, в прошлом «слащёвец», убеждал, что Гитлер надежда всей Европы, только германский кулак, когда окрепнет в полной мере, сокрушит большевизм. Сашка в ответ ему рассмеялся.

– Помилуйте, если этот ваш немец ударит однажды по большевикам, верно, удар этот коснётся всей России. Что ему вы и ваши мечты, что ему вся Россия, у него весь мир – Германия. Не сомневайтесь, Германия жаждет реванша, как ждете его вы. Уж лучше наверно большевики, впрочем, мне, честно говоря, всё равно.

Офицер, прежде уже опрокинувший несколько рюмок водки, чуть не полез в драку. Хорошо, Сашка ещё в «Русских богатырях» обучился приёмам самообороны, живо скрутил наглеца и усадил обратно на стул. Потом они выпили на брудершафт и обо всём как будто забыли.

Но Сашка лукавил, ему не было всё равно. Тяжёлое какое-то предчувствие, необъяснимое совершенно, скрутило ему сильно живот. Какую-то надвигающуюся опасность почувствовал он, ещё в дымке густого тумана, неразличимую глазом, но грозную и неизбежную. Как будто пришло к нему озарение, что впереди непременно ждёт беда. Словно то, чем он дорожит, скоро откажется под угрозой. Похожие чувства одолевали его, когда они с матерью шли в Крым и за каждым углом ждала их опасность, а он, совсем ещё юный, переживал, как бы так изловчиться, чтобы уберечь её от беды. Матери давно уже нет, но как будто она снова живая, и как прежде бегут они от надвигающегося ужаса, и везде стережёт их опасность.

Объяснить свои чувства Сашка не мог, но чем чаще в эмигрантской среде обсуждали Гитлера, тем становились сильнее его опасения. Накануне самой войны Сашку Болдырева наконец будто током прошибло. Он наконец понял, отчего так волнует его этот Гитлер. Он понял вдруг, что единственное, что осталось в этом мире у него своего, что соединяет его с давно погибшей семьёй – его дом, родное его гнездо. Место, где он родился и счастливо рос, пока враг силой не вырвал его оттуда. Так запросто и внезапно пришла ему в голову эта мысль! Вот что давно беспокоит его! Вот в чём причина его глубокой тоски, от которой мерещатся ему то отец, то иногда мать, то ещё кто-нибудь из семьи. Так крепко он был привязан к ним, что связь эта держит его до сих пор и не отпускает. И только ею одной, неясным тревожным фоном сопровождавшей его везде, он и держится ещё за жизнь, которая как будто уже потеряла всякий смысл. А Гитлер, забрали бы наконец его черти, угрожает эту связь разорвать. Как прежде сделали это уже большевики, он угрожает ворваться в его, Сашкин, дом и разрушить его до основания. И вместе с ним погубить и Сашкину надежду на то, что в мире есть ещё частичка чего-то родного, ради чего ему стоит жить.

Вот чего Сашке не хватало. Дома, Родины ему не хватало! Самого чувства, что где-то в целом свете есть место, пускай клочок всего земли, но такой земли, где Сашка по-настоящему был бы своим. Вот какого чувства ему не хватало! Знать, что дом его, где отец жил и мать, где жил зануда-племянник, где столько осталось памяти, по-прежнему открыт для него! О, такое знание большая сила! Знал бы это чувство Сашка раньше – горы бы свернул! А сейчас, только ему всё стало ясно, появился какой-то Гитлер и грозит всему миру!

Догадывался Сашка, что впереди мир ждёт страшная война. Пускай говорят, что Гитлер остережётся трогать Францию, что атаковать Британию – верная смерть, будто враг у него один – Советский Союз, но Сашка видел, как голодный немецкий зверь уже откусил Австрию и часть Чехословакии, а отведав человеческой крови, зверь обречён стать людоедом.

Как случилось у Сашки просветление, первая мысль, что ему пришла – бросить всё и мчаться скорее в Россию, к своему дому. У него словно появился вдруг смысл, затмивший собой все остальные нужды и обличивший жизнь его в новую совершенно форму, с иным направлением пути, с целью и надеждой. Сашке снова захотелось жить, но иначе, жить другими чувствами и такой буйной, беспредельной страстью, чтоб остановить его порыв не смог бы и сам дьявол. Сашка Болдырев, не замечая ничего вокруг, бросился хлопотать на получение Советского паспорта, но ему отказали. Ведь был он сын генерала при царской власти, нежелательный элемент в Советской республике. Поспрашивая между знакомыми, он выяснил один путь, как можно было вырваться в СССР. Тогда шла Гражданская война в Испании. Националисты под предводительством Франсиско Франко бились насмерть с республиканцами. Первых поддерживали Италия и Германия, вторых – СССР. Сашке было известно, что среди франкистов сражались белые эмигранты, отчаянные головы, готовые на всё, лишь бы отомстить коммунистам. Некоторых Сашка знал лично и было такое, что пил с которым-нибудь на брудершафт. Но ему предлагали встать против них на стороне противоположной, за коммунистов! Встать на стороне врага, убившего отца и, может быть, однажды, глаза в глаза посмотреть, в самый разгар боя, знакомому человеку, прежде чем выстрелить в него! Страшно было представить такое, но ещё страшнее Сашке было снова потерять надежду.

«На войну не затем иду, чтобы людей убивать, а для того, как бы только пережить её и зарекомендовать себя перед красными героем. Авось не придётся в своих стрелять», – так рассудил Сашка и направился записываться добровольцем на войну. Попасть на войну оказалось не так просто. Сперва пришлось записаться в члены «Союза возвращения на Родину» и там наврать с три короба, мол, всегда искренне тяготел к красной идее, в душе пролетарий и совершенный левак, а главное, ненавижу фашистскую сволочь. Дайте мне из чего стрелять, и готов кровью заслужить звание Советского гражданина. «Союз» тем и занимался, что вербовал добровольцев из числа белых эмигрантов и отправлял их на Испанский фронт. Уставшие от тяжёлой жизни на чужбине белые офицеры, жившие часто впроголодь, шли туда, соблазнённые сладкими речами пропагандистов. Правда, в «Союзе» от новых участников ждали верности и характера самого решительного. Сашка настолько увлёкся мыслью о Родине, что врать у него выходило намного лучше, чем говорить правду. Столько всего наговорил, что ему поверили и скоро снарядили добровольцем на фронт. А может быть, республиканские войска в Испании остро нуждались в бойцах и принимали в свои ряды всякого, худо-бедно умевшего держать винтовку. Дела на фронтах шли у республиканцев не очень.

Войска Франко всюду атаковали, имели господство в воздухе и, кажется, военачальники, руководившие армией, были мудрые полководцы, значительно отличаясь от врага, всегда будто поспешавшего сверх меры, шагами выверенными и продуманными, и потому выигрывали войну стратегически. Уже националисты стояли под Мадридом и несколько раз пытались взять его, и лишь безмерная отвага оборонявшихся и новая Советская техника спасали город. Фронт проходил по реке Эбро, разделившей враждующие армии по разным берегам. Когда Сашка и ещё несколько добровольцев из русских эмигрантов прибыли в расположение, уже несколько месяцев шла тяжёлая позиционная война. Республиканцы подготовленной атакой удачно форсировали реку и неожиданно обрушившись на укрепления франкистов, истребили всё живое, захватив пленных и много оружия. Стремительным рывком продвинулись глубоко во фронт, но, не дождавшись, как случалось на этой войне и прежде, необходимых резервов, были остановлены и отброшены назад. Две армии окопались на коротком участке фронта. Без конца шли обстрелы, доводя укрывшихся в окопах солдат до безумия, с воздуха утюжила позиции авиация, и накат за накатом, редея под пулемётным огнём, вперёд шла пехота.

Яростно защищались республиканцы, проигрывая врагу в количестве живой силы и бронетехники. Авиация франкистов, многим числом состоявшая из прославленных немецких асов, господствовала в воздухе совершенно, подрывались бомбами одна за другой переправы, еле прикрытые огнём немногочисленных зенитных орудий, но раз за разом инженерные части восстанавливали бреши.

Сашку и двух других русских добровольцев записали в интернациональную бригаду и бросили сразу в окопы. Руководил ими капитан Егоров, боевой офицер, большевик, ещё в Гражданскую умело побеждавший белых, присланный в Испанию закалённым командиром, умением своим оказать пользу Испанской республике. Лихой он был человек, бесстрашный, в атаку шёл первый, удалью своей поднимая в наступление бойцов. Сашке Егоров нравился, хоть и был закостенелый большевик. К слову, Сашка подметил, что в бою никакой решительно не было разницы, какая идеология движет бойцом, который бьётся плечом к плечу с тобой рядом. Главное, чтоб крепки были убеждения, приведшие его на фронт, а война сделает всякого сослуживца братом, если он смел и на него можно положиться. Егоров стал ему братом, хоть и был старше его почти вдвое.

– Ты чего, Болдырев, на войну пошёл? Жил бы в своём Париже, пил коньяки и сигары потягивал, ругал бы Советскую власть. На кой дернул тебя чёрт приехать сюда? – спросил он Сашку, когда пережидали в блиндаже очередной налёт авиации.

Сашка Егорову ответил честно.

– Домой я хочу, Егоров, в Россию. Увидеть дом, в котором родился. Кажется мне, этим только поступком и смогу определить свою жизнь. Родился мол, Сашка Болдырев, сбежал от своего дома и без толку прожил жизнь. Как попало жил, искал всё чего-то и не ведал совсем покоя. Вернулся однажды в родное место и наконец успокоился. И жить стал в полную силу и дышать в полную грудь.

Егоров подумал немного и тяжело вздохнул.

– Человек без Родины – одно пустое место, и не человек вовсе. Всё равно что цыган, дрянь, а не человек… Но ты, Болдырев, отчаянная голова! Глуп как пробка, но храбрец! Был бы я француз, сам дьявол не вытащил бы меня на войну. Но, слава богу, я русский! Отдувайся теперь… Чёрт бы побрал эту Испанию. Давай-ка, брат, закурим…

Быстро Сашка научился воевать. Оттого, может быть, что не замечал за собой страха, различая в происходящем вокруг ужасе одну короткую дорогу, ведущую его к дому. Смерть, устроившая на коротком участке фронта кровавое пиршество, собирала богатый урожай, часто забирая жертвами Сашкиных однополчан. Вокруг стоял такой оглушающий грохот, что иногда Сашка словно терял себя, а находил не скоро, на дне окопа, сжимая судорожно уши. Танки противника – страшные бронированные чудища, иной раз подходили так близко, что били прямой наводкой по огневым точкам, засыпая выживших рваными кусками человеческого тела вперемешку с землёй. Франкисты рассыпались в атаку цепью, укрываясь между с железным гулом ползущими вперёд танками и, что было силы, войска республики поливали их пулемётным огнём и прицельными винтовочными выстрелами выкашивали вражеские ряды. Сашка, обученный стрелять метко, не однажды видел, как после его выстрела, словно споткнувшись, падал пехотинец врага и никогда больше не поднимался на ноги. Накат за накатом пехота франкистов неумолимо шла вперёд, забрасывая гранатами пулемётные гнёзда, и прыгали в окоп самые смелые, где закалывали штыками оглушённых защитников. Республиканцы отчаянно контратаковали. Дело доходило часто до рукопашной, когда, словно звери, доведённые до исступления страхом смерти, бросалась друг на друга пехота, била врага прикладом, пронзала штыком, порой в дело шли и зубы и кулаки.

Однажды, когда республиканцы контратакой пытались захватить свои прежние позиции, Сашка спас жизнь Егорову. Верный себе Егоров, будто сам он танк и не боится пуль, шёл вперёд на врага, поднимая за собой солдат. За ним встал из окопов, кто остался ещё жив, интернациональный батальон, и полные отваги бойцы устремились вперёд. Половину посекло пулями, другие упали навзничь и лежали не шелохнувшись, прячась за телами убитых товарищей. Егоров, Сашка Болдырев и ещё несколько бойцов, кого судьба уберегла от пуль, добрались до позиций противника и притаились в воронке, оставленной авиационной бомбой. По команде Егорова приготовили гранаты и поползли вперёд. Пули ложились совсем близко, уходя в землю, поднимая фонтанчики из песка, или звонко свистели над головой. Кириллов, что полз от Сашки по правую руку, вздрогнул и навсегда замер – пуля пробила ему голову. Сашка хорошо знал его. Убеждённый белогвардеец, бежавший из России вместе с Врангелем, он ненавидел пуще всего большевиков и всё бредил реваншем. Жил последние годы совсем нищим и разочаровался в прежних идеалах, называя дрянью и жуликом всякого белого офицера. Но здесь в батальоне его любили, за то, что играл на гитаре и пел совершенно магическим голосом казачьи песни…

Сашка уже отчётливо слышал, как ругаются по-испански в нескольких шагах от него в окопе враги. Егоров снова дал команду, и бросили вмиг гранаты, послышался из окопа вопль, и слышно было, как пытаются укрыться враги. Несколько взрывов смешались в один оглушающий грохот. Сашка совершенно оглох и смотрел пристально на Егорова, ожидая следующей команды. Егоров что-то прокричал, махнул рукой и бросился вперёд, Сашка рванул следом за ним. Перескочив насыпь, они прыгнули в траншею.

В окопе лежали разорванные убитые и ползали раненые, оглушённые и беспомощные националисты. Их быстро закололи штыками, чтобы впустую не тратить пули. Быстро глянули друга на друга и оценили силы: оставалось их всего четверо, и один уже был ранен – шанс остаться живыми был решительно мал. Но каждый готов был идти до конца, каждый переступил уже ту черту, за которой страх смерти притупляется и совершенно стихает, а все другие чувства обострены до крайнего предела и подчинены одной только цели – выполнить приказ, будто в достижении его сосредоточено что-то более важное, чем сама жизнь. Только пересчитали оставшиеся гранаты, как вдруг из глубины траншеи выпрыгнули трое вражеских пехотинцев, спешившие на выручку своим с винтовками наизготовку и в ту же секунду открыли огонь. Сашка, стоявший дальше других, не ведая того, буквально укрылся за фигурами своих товарищей, которых выстрелы застали врасплох и втроём они, сражённые, опустились на землю. Сашка заорал что-то страшное и, выстрелив в ответ, бросился на врага. Националисты, видимо, не приметили его, и первый из них был сражён пулей, второго Сашка заколол штыком. Третий, совершенно растерянный внезапным натиском, сбежал обратно в глубь укреплений.

Егоров был крепко ранен и испачкан весь своей собственной кровью. Двое других убиты. Сашка как мог перевязал Егорова, не переставая ежесекундно поглядывать в сторону, где скрылся сбежавший противник. Решил Сашка тащить раненого к своим. Атака, верно, захлебнулась, слышны были ещё повсюду выстрелы и где-то рвались гранаты, но убывающая частота их говорила, что скоро всё кончится, а значит, нужно было спешить. Тащить его при свете дня – наверняка убьют. Лучше всего, значит, затаиться в той самой воронке от снаряда, где укрывались перед атакой. Сашка взвалил Егорова на плечи, который, стоит заметить, весил как добрый телёнок, нашёл выступ, встал на него и дюжим усилием выпихнул его из траншеи. Ползком, перетаскивая за собой тяжёлого Егорова, добрался Сашка наконец до воронки и столкнул туда раненого товарища и сам скатился следом.

До глубокой ночи ждал Сашка Болдырев удобного случая, чтобы продолжить путь к своим. Всё это время слушал, он как стонет и бредит Егоров, и размышлял. Отчего, думал он, Егоров вдруг сделался ему настолько близким человеком, чего ради рискует он для него жизнью. Ведь он же ярый коммунист и большевик. Такие, как он, однажды погубили его семью. Только ли ради того, чтобы открыть себе дорогу к дому? Или есть здесь что-то ещё? Прислушавшись к себе, почувствовал Сашка Болдырев, что к Егорову у него отношение особенное. Точно брат он ему родной, чью допустить погибель у него нет никакого права.

Вся судьба Сашкина складывалась таким образом, что никакая дружба, по ходу всей его жизни будто бы не могла к ней прицепиться. Появлялся вдруг кто-то и рано или поздно навсегда исчезал, занимая своё небольшое место в памяти. И было так, наверное, оттого, что чрезвычайная Сашкина судьба не имела под собой опоры. Шла себе как-то и так и эдак и совершенно без смысла. Никто по-настоящему ему не был нужен. Кроме одной семьи и Василия – казака, которого часто вспоминал он добрым словом. Не было в его судьбе главной какой-нибудь задачи, чтобы определяла маршрут, а только одни потребности. А как появилась капитальная цель, требующая сосредоточения всех его душевных и физических сил, изменился сам Сашка и его отношение к миру. Люди, встреченные им теперь, стали занимать его много более, чем прежде. Ему стало вдруг интересно, чем живёт другой человек. А война добавила своих красок, добавила остроты, и кто оказывался с ним плечом к плечу, непременно вызывал живой интерес, что за человек такой лезет вместе с остальными под пули. Когда смерть ходит рядом и выглядывает, предвкушая богатый улов, из-за каждого вражеского орудия, из-за каждой спины идущего на тебя в атаку врага, всякий, кто вместе с тобой рискует жизнью, непременно становится братом. Даже убитый Кириллов, которого раньше, в Париже, он считал круглым дураком, на войне стал ему товарищем.

Глубокой ночью, когда голоса на позиции врага наконец умолкли, и только слышно было, как шепчутся о чём-то часовые, чиркая изредка спичкой, прикуривая папиросу, Сашка решил двигаться дальше. Егоров давно очнулся и начал тихо стонать и пришлось умолять его быть потише. Стиснув зубы, он терпел. Сашка объяснил ему положение вещей и указал, что нужно было Егорову собрать все свои силы и тихо, точно мышь, выползти из проклятой ямы, а он подтолкнёт его. Сашка помог ему подняться. С большим трудом, едва сдерживая себя, чтобы не вскрикнуть от боли, Егоров полез вверх, а Сашка что есть мочи толкал его снизу. Мгновенье казалось, Егоров не справится и скатится обратно в яму, прямо Сашке на голову. Он словно завис и не мог никак преодолеть последние сантиметры преграды. Вдобавок Егоров вдруг тихо заскулил от боли, и тут же, со стороны укреплений врага, кто-то отчётливо вскрикнул. Через секунду, в ответ ему, второй голос что-то быстро заговорил и послышался топот бегущих ног. Их услышали!

Егорову тем временем все никак не удавалось вылезти. Он стонал уже громче, но тело не слушалось его. Тогда Сашка, совершенно уже не скрываясь, хорошенько поднатужился и буквально на плечах вытащил наконец Егорова из ямы! Но это было еще полбеды. Нужно было ещё доползти до своих, а если по ним вдруг начнётся прицельная стрельба, так можно и остаться на этом поле хорошим удобрением для экзотических испанских растений.

Они поползли. Тишину ночи разорвали выстрелы со стороны вражеских позиций, но пули ложились много правее. Слава богу, их только услышали, но никак не могли рассмотреть их фигуры, низко прижатые к земле в непроглядной темноте жаркой испанской ночи. Но, чёрт побери, Егоров издавал столько шума, что, казалось, крадётся не человек, а слон, боками задевающий каждую мелочь. Снова в тишине кто-то коротко вскрикнул. Через мгновенье раздались два выстрела, и пули просвистели совсем рядом. Сашка вдруг отчётливо понял, что им не уйти. Ещё немного и шальная пуля достанет одного из них. А за ним и второй, как бы он ни жался к земле, обязательно получит свинца. Очень близко был от них враг, и так далеко свои. Ещё одна пуля просвистела у Сашки над головой, едва не задев.

– Ну что, Егоров, – тихо спросил он, – похоже, что не уйдём, что скажешь?

Егоров, еле дыша, зло взглянул на него.

– Дурак ты, Болдырев, меня сегодня уже убивали. Если бы не ты, уж наверняка отдал бы концы. Дважды убить человека нельзя. А дуракам, как ты, говорят, в жизни должно везти. Ползи давай.

И они снова поползли, ещё яростней, ещё сильнее, словно наплевав на то, что все свои шансы выжить они уже исчерпали. Сашка неожиданно вспомнил одну молитву, что часто повторяла мать, и принялся усердно нашёптывать её, коверкая и путая слова. «Если есть на свете Бог, – подумал он, – в которого истово верила мать, сейчас ему самое время явиться».

Вдруг, словно отвечая на его молитву, с той стороны, где находились позиции республиканцев, последовал выстрел, за ним другой и следом ещё два. Били прицельно на вспышки выстрелов, которыми враг пытался настичь Егорова и Сашку. Оказалось, часовые давно приметили, как оживился ни с того ни с сего противник, но не могли разобраться, по какой цели ведётся стрельба. Разбудили командира и тот, светлая голова, живо смекнул, что где-то между позициями в страшной ловушке свои, пытаются выбраться. Тут же им были вызваны четверо самых умелых стрелка и отдан приказ во что бы то ни стало подавить огонь противника. Завязались перестрелка, которая быстро стихла. Франкисты не хотели становиться мишенью для республиканских снайперов, а тратить пули, перестреливаясь на таком расстоянии – пустая затея. А кто бы ни скрывался в темноте, пускай себе уходят, всё равно всем давно уже ясно, что дни республики сочтены. Жизни нескольких бойцов ничего уже не решат.

Еле живые от усталости, Сашка с Егоровым добрались к своим. Их встретили как героев. Сашку хвалили особенно: молодец, не бросил командира, вынес натурально на плечах, герой! Егоров тут же был отправлен в лазарет, а Сашку отпустили выспаться. Но выспаться как следует ему не удалось. С рассветом начался страшный обстрел, земля от взрывов содрогалась так сильно, что, казалось, началось землетрясение, и ещё мгновенье – земная кора надломится и всё живое низвергнется в ад. Не сомкнув толком глаз, Сашка ворочался, вздрагивая от каждого толчка и, измучившись совершенно, полез в траншею узнать, как дела. А дела шли таким образом, что скоро могло все кончиться катастрофой. Самолёты противника снова бомбили переправы через реку и уничтожили последние, кроме одной, но и она была повреждена. К зенитным орудиям не хватало боеприпасов, большая их часть выведена была из строя, и отбить налёты авиации противника не представлялось возможным.

В очередной раз франкисты пошли в атаку, зарычали танки, и всё вокруг запылало огнём, точно в преисподней. Шли накат за накатом, не обращая внимания на убитых, которых сотнями «косили» пулемётные очереди яростно защищавшихся республиканцев. Противотанковые ружья пробивали броню, с гранатами смельчаки ложились под танки и подрывали себя вместе с ними. Перед самыми позициями пехота франкистов дрогнула и, поредевшая почти вполовину, отступила. В одном месте оборону все же прорвали и было уже закрепились, но неимоверным каким-то усилием республиканцы сумели контратаковать и в последний момент отбили позиции.

Атака франкистов захлебнулась, но последние свои силы республиканцы истратили на защиту. Не было резервов, неоткуда было ждать подкрепления, остатки частей были страшно измождены и вряд ли выдержали бы ещё одну подготовленную атаку. Битва на реке Эбро закончилась. Ни одна сторона не смогла одержать выдающейся победы над врагом, и те и другие воевали мужественно и грозно, но в силу разных причин, одна из которых – ошибки и крайняя медлительность в принятии решений руководства республиканской армии; неуклюжее, а иногда просто бестолковое управление высшего руководящего состава – всё это привело к тому, что республиканцы вынуждены были оставить свои позиции и отступить. Остатки армии на лодках перебрались на другой берег.

После битвы на Эбро войска Франсиско Франко снова двинулись в наступление и серьёзного сопротивления уже не встречали. Армия республики была совершенно деморализована и воевала крайне плохо. Скоро ослабевшая республика пала, и война наконец закончилась, оставив власть в Испании режиму националистов с откровенно фашистскими взглядами.

Интернациональные бригады давно распустили, и Сашка мотался по всему фронту, отыскивая лазейку, как можно было бы вырваться на Родину. Но хаос был страшный, армия республики отступала во Францию, а туда Сашка как раз и не думал возвращаться. Перед самой границей, когда совсем он уже отчаялся, вызвали его в штаб. Оказывается, Егоров выписался из госпиталя и перед отбытием домой разыскивал его, но в сложившемся из-за отступления беспорядке Сашка каждый раз от него ускользал. Добровольцу Болдыреву, которому следовало давно покинуть фронт, был отдан приказ: срочно явиться в расположение такой-то части, там на месте найти Егорова и дожидаться дальнейших указаний. Явится нужно было тотчас и без отлагательств. Сашка принялся исполнять приказ.

Маленькая совсем деревушка, где стоял с войсками Егоров, была впереди, на пути к границе, и Сашке полдня понадобилось, чтобы до неё добраться. Егоров встретил его бледный, исхудавший, но весёлый.

– Здорово, Болдырев! Я гляжу, не берут тебя пули, а?

Они обнялись, закурили, и Егоров рассказал новость, от которой у Сашки учащённо забилось сердце.

– Я ведь ещё в госпитале всё про тебя рассказал. Как воевал, как спас меня. Приходил ко мне военный советник Гунько. Он здесь, на испанском фронте, отвечает за идеологический вопрос между русскими добровольцами. Следит, чтобы каждый умирал непременно коммунистом. А я ведь ещё в 1917-м большевиком стал. Юнкеров в Петрограде стрелял. Он, как узнал, что я на поправку иду, в герои меня записал. Дома, говорит, получишь орден и новое звание. А я давай ему выкладывать, как дело было. Как на плечах меня ты из ямы выволок. Как рот затыкал, чтоб я стоном своим врага не навёл. Вот, говорю, мол, кто из нас настоящий коммунист. Сашка Болдырев, отчаянная голова! Сделай, говорю, Гунько, милость. Походатайствуй парню, чтоб Родину смог увидеть. Из самого Парижа да в самое пекло сунулся! Чем не коммунист, а? Ни отца, ни матери, память одна о доме и больше нет ничего у человека… Короче так, Болдырев, – Егоров сильно хлопнул Сашку по плечу, – пока я тебя искал по всему фронту, Гунько всё про тебя выведал. Не враг ты, говорит, молодой Советской республике, но прощупать тебя всё же придётся. Потому берегись! Сейчас он явится и в самую душу тебе влезет. Советую, Болдырев, говорить правду, и так и эдак лис этот всё из тебя вытянет.

Гунько не был похож на лиса. Сашке казалось, что перед ним кровопийца, вместо допроса нацеливший мёртвые ледяные глаза ему на сонную артерию. Два часа мучил он его бестолковыми вопросами, которые часто повторялись, но каждый раз следующий вопрос ставился иначе, хитроумно и ловко, чтобы, не ведая того, Сашка попался в ловушку и наговорил на себя лишнего. Делая паузы, Гунько закуривал и пристально заглядывал Сашке в глаза, и тогда волосы на Сашкиной голове, казалось, видевшему на войне такое, что и в аду не вздрогнешь, вставали дыбом. Жуткий был у Гунько взгляд, тяжёлый. Видел в нём Сашка такую мёртвую пустоту, которая могла родиться в человеке, совершенно равнодушном к человеческому страданию, питавшемся человеческой жизнью точно хлебом и в которого власти было уничтожить каждого, будто прихлопнуть комара. Сашка выкладывал всё как на духу и ничего не скрывал, как советовал Егоров. Да и что ему было скрывать? За целую жизнь ни одной тайны не скопил.

Кончив допрос, Гунько сказал:

– В Париже, в посольстве, на ваше имя будут ждать вас документы. Поздравляю, вы можете вернуться на Родину.