Дом культуры

 

 

 

Дом культуры в городском парке выглядит сущим отщепенцем. Вокруг него всегда людно, всегда гуляют и снуют куда-то люди, грациозные сосны вытянулись по струнке, будто караульные. Но если хорошо приглядеться, станет заметно, как жизнь проплывает мимо него стороной, словно обломок скалы огибает быстрая шумная река. Но не заблуждайтесь, он не выглядит лишним, отнюдь! Величественная колоннада с изящными капителями, увенчанными, словно причёски греческих женщин, завитками – волютами; бельведер, напоминавший издали шлем могучего великана-стражника, стерегущего покои неведомого господина: такие черты нашего Дома культуры подчёркивают его богатое прошлое. Но настоящее его полно глубокой печали. Приглядитесь: он наверняка напомнит вам немолодого уже франта, разодетого во что-то жалкое, что, может быть, считалось модным целое поколение назад. Но этот франт достаточно оптимистичен и даже с амбицией, он уверенно прогуливается по главной городской улице совершенным хозяином жизни. Правда, прохожие, встреченные им на пути, награждают его почему-то сочувствующей улыбкой, а не так, как бы ему хотелось – возгласами восхищения и овацией. Каждый, кто наблюдает его со стороны, обязательно подумает: как странно и удивительно жили раньше старики, однако пора бы и честь знать. Старики, как известно, никак не бывают лишними, только бы им аккуратно поместиться в сторонке, как бы, чего доброго, не оказаться помехой на пути благоухающей молодой жизни.

Таков и наш Дом культуры – на первый взгляд благородный старик, слегка, может быть, напыщен, но весьма приятной наружности, но взгляни на него ближе – и будешь поражён глубиной его ужасных морщин, которыми испещрена его дублёная кожа, как будто её неистово грызли короеды. Глаза его сильно выцвели, и сложно определить, какого были они прежде цвета, когда ещё горело в них неиссякаемое пламя жизни. Страшная тяжесть обрушится на ваши плечи, когда ощутите вы в полной мере, что пережил этот старик, что испытал, как уходило его время, как силился он остановить его, как, сломленный, он наконец смирился, но затаил в себе глубокую печаль. Такая тяжесть подломит колени любому, кто осмелится пустить старика в своё сердце хоть на мгновенье, хоть мыслью едва коснётся его, и у него перехватит дыханье – уж лучше оставить такого в покое и вовсе не замечать его. Словно одинокой памятник, ожидает старик последнего своего мига – суровое напоминание каждому, что движение времени необратимо, а конец пути всегда один – лоскут сырой земли и забвение.

Наш Дом культуры пережил забвение дважды. Первый раз случился после февральской революции, когда разная дрянь почувствовала слабость старого режима и, между прочим, устраивала расправу то над помещиком, а то с революционным задором грабила имение отставного генерала. Наш Дом культуры прежде занимала большая семья отставного генерала Болдырева. На дом генерала напали его же крестьяне, узнавшие вдруг, что есть свобода и равенство, а царь немецкий шпион. Так ловко вывернул их мир наизнанку партийный большевик из столицы, в избе у старосты устроивший партийный съезд и прямо объявивший, что власть теперь он и те трое пьяных солдат, что подпирают стену в прихожей. Крестьяне сообразили сразу, что столичному большевику можно верить. По интеллигентным очкам в тонкой оправе и козлиной бородке можно было уловить, что человек перед тобой невероятно тонкого ума и таких деликатных манер, что чувствовалась благородная кровь. А не было между крестьянами такой привычки, чтоб взять и не поверить благородному человеку в очках. Семья генерала ужинала, собравшись за обеденным столом, когда в поместье вторглись бунтовщики.

Самого генерала подняли на вилы, остальные разбежались кто куда. Одних переловили по окрестностям и сдали новым властям, другим удалось выбраться и после сбежать за границу. Судьба первых, что не сумели вырваться из рук погромщиков, оказалась трагична и толком никто сейчас не расскажет, чем тогда кончилось дело. А если вы всё же найдёте нужного человека и спросите его, что случилось с Болдыревыми, то обязательно услышите что-нибудь про туман истории, который, увы, скрыл все свидетельства той трагедии. Достоверно известно лишь следующее: когда Болдырева убивали, старший его сын с супругой и маленьким сынишкой бежали в лес, а с ними – единственная дочь генерала. Несколько дней они бродили в лесу, скрываясь от погони, пока мужики-охотники не послали по следу собак и, испуганные и обессиленные, были они загнаны в непроходимое болото и там схвачены. Супруга генерала Болдырева Настасья Павловна и сынок их младшенький Сашка чудом избежали расправы. Бог вывел их из леса к такой избе, где проживали двое крестьянских ребятишек, обучавшихся у Настасьи Павловны грамоте. Надо заметить, крестьяне, в большей своей массе, генерала уважали: он был по-военному суров, но справедлив. А Настасья Павловна, имевшая натуру деятельную и непоседливую, в избытке располагавшая свободным временем, пользовалась уважением куда более значимым, нежели супруг. Потому как решила вести жизнь благодетельную и богоугодную и для деревенских ребятишек организовала школу, где обучала детвору грамоте. Её сразу признали и накормили Сашку хлебом и вместо того чтобы отвести беглецов к старосте, что требовалось неукоснительно исполнить по постановлению новой власти, проводили в соседнее имение, где снова беглецов ждала удача.

Соседнее имение принадлежало с богатой родословной помещику Михаилу Игнатьевичу Купринскому. Был он вдовец и в некотором роде самодур с азартной душой. Всё никак ему было не ужиться с новыми порядками, а в отречение царя он и вовсе не пожелал уверовать, считая случившееся масонским заговором. В его имении стоял расквартированный кавалерийский полк, скоро готовый ехать на фронт бить немцев, но получивший вдруг новые вводные: бить нужно совершенно иную сволочь. Снова начали рождаться по стране бурления в массах. Не то большевики, не то меньшевики, или ещё другие авантюристы с амбицией, учили народ новому порядку и как великолепна жизнь без гнёта старой, прогнившей власти. Где-то в окрестностях случился бунт и его жесточайшим образом, чтоб неповадно было остальным, необходимо было пресечь, истребив всех зачинщиков. Но где было найти такого неопределённого, без характерной видимой черты врага, лихому командиру с усищами решительно было неясно, но приказу следовало подчиниться.

– Чёрт побери что такое! – говаривал командир эскадрона полковник Гурьянов помещику Купринскому. – Царя нет, явилась вместо него какая-то дрянь и указы пишет. Войну проигрываем, а тут на тебе – революция, равенство! На фронте были у нас такие, солдат подговаривали бунтовать, так я приказал в поле их вывести и на глазах всего полка расстрелять. Знаете, Михаил Игнатьевич, солдаты после того воевать как будто веселее стали, охотнее, что ли, да и провокаторов больше никаких замечено не было. Что там в Петербурге, совсем с ума посходили?! Не знают, как с бунтовщиками быть? Да, наплодила матушка-Русь разной бестолочи.

– Всё это масоны, говорю вам, Гурьянов! Масоны и англичане затеяли смуту. Прячут от нас царя. Скоро объявится самозванец, как было уже однажды, и начнёт либеральничать с Европой. Армия, Гурьянов, и церковь – наша надежда. Иначе смута, уж поверьте мне, поглотит всю Россию.

Настасья Павловна Болдырева с большим удовольствием указала полковнику направление, где можно немало было нарубить заговорщиков, и кавалерия ринулась исполнять приказ. Чем кончилось дело, Настасью Павловну нисколько не волновало, с ней был Сашка, и останется старая власть или придёт новая, ей было совершенно безразлично. Отныне вся жизнь её была исполнена одним только Сашкой, и нежели он, более ничего ей не было важно. Она жаждала одного – спрятать его от всех бед и уберечь во что бы это ни стало. Всё остальное сделалось каким-то для неё туманным и плохо различимым, а маленький Сашка был тем путеводными огоньком, который вёл её к свету сквозь сумрак окружавшего мира, где всё вокруг, казалось, было равнодушно к их печальной судьбе. Она молилась за него и, не стесняясь, падала на колени перед любым, от кого можно было получить помощь. Так расположила она к себе жалостью и слезами Михаила Игнатьевича Купринского.

«Уважаемая Настасия Павловна! А езжайте-ка в Крым. Нынче время опасное, и решительно не ясно, кто свой, а кто враг. Не ровён час и за мной придут. Гурьянов наш как выдвинется, так и вы езжайте. В Крыму, известно, Колчак и Черноморский флот, всё безопасней. Слышал я и такое, будто из царской семьи много сослали в Крым. Нежели у нас, там будет много спокойнее. Да и Сашка ваш пускай море посмотрит. Двух человек к вам приставлю – сопроводят, покуда вокруг не станет безопасно».

Он приставил к ней двоих верных людей, дал лошадей и снарядил экипаж. И Настасья Павловна с Сашкой отправилась на юг в Крым. Люди Купринского сопровождали их сколько могли, да и бросили. Всюду было опасно. Всюду свистели пули, и делилась жадно между людьми власть. А женщина с ребёнком такая обуза, с какой от любой погони не убежишь. Болдыревы остались одни, и снова Настасья Павловна упорно молилась и падала на колени, требуя к себе и Сашке жалости и сострадания у первого встречного. Каким-то чудом ей всегда помогали, не спрашивая ничего взамен. Уже были для неё все люди необходимо разделены на своих и врагов. Но и те и другие не отказывали ей в помощи. Одни из сочувствия, другие не могли терпеть перед собою бабу на коленях, считая это слишком буржуазным. Так Настасья Павловна и Сашка наконец добрались до Екатеринодара.

В Екатеринодаре было не пойми что, по улицам разъезжали суровые казаки и, кажется, всё не могли решить, кому принадлежит теперь власть, но главное, совсем не видно было большевиков. Нашлись между казаков и такие, кто знал покойного генерала Болдырева, и были среди них, которые служили под его началом. Впервые за долгое время Настасье Павловне не пришлось унижаться и просить помощи. В Екатеринодаре Болдыревы наконец-то оказались среди своих. Даже такие из казаков, что сочувствовали большевистской идее, на жинку генерала с сыном глядели без вражды. Казалось, казаки больше рассуждали, как идёт война с немцами, нежели переживали за отречение царя от власти, и ссоры среди них, пусть и случались, никогда не угрожали вырасти в погромы. Оказавшись в безопасности, Настасия Павловна подумала оставить мысли о Крыме на неопределённое время. Решили последние Болдыревы остаться в Екатеринодаре.

В столице Кубани Настасье Павловне и Сашке было хорошо. Скоро они перестали беспокоиться, чем сегодня придётся обедать. Хлеба всегда теперь было у них в достатке, необычайно вкусного, с густым ржаным ароматом, какого прежде они не пробовали. Им освободили небольшую комнату в доме, что принадлежал одному казаку, по которому с фронта пришла весточка, что сгинул на фронте героем, а супруга его с детьми вернулась в родную станицу жить к родителям. В комнате для них поставили две кровати, стол и стулья. Они совсем отвыкли спать на чистом белье, а тут для них приготовили мягкие пуховые подушки и тёплое одеяло. Теперь каждый вечер, когда на улице совсем уже было темно и становилось необычайно тихо, Настасья Павловна зажигала свечу и ставила её на стол в изголовье Сашкиной кровати. Садилась на стул к нему рядом, повернувшись таким образом, что, вздрагивая, пламя свечи бросало загадочной формы тени на её красивое лицо. Она гладила Сашку по голове и рассказывала ему старые сказки об удивительных землях и отважных рыцарях, которые все до одной уже Сашка знал, но так ему было хорошо и уютно, что он ещё долго не хотел уснуть и всё воображал перед собой свою прежнюю комнату, и будто бы они снова дома; вот-вот должен был постучаться отец и позвать за собой Настасью Павловну, мол, хватит баловать сына, солдат уже должен спать. И Сашка засыпал, представляя себя грозным рыцарем из сказок, который всех-всех обязательно защитит и особенно мать…

В Екатеринодаре Настасия Павловна с Сашкой пробыли до самой осени, пока не случилась новая революция и в город не пришли солдаты. Их было так много и они так бесцеремонно выставили в самом центре главной площади свои ужасные артиллерийские орудия, что Наталья Павловна сперва решила, будто город захватили большевики, и в ужасе потащила Сашку прятаться. Они как мыши сидели тихо в своей комнате, дрожа от страха прячась за кроватью, ожидая вот-вот, что кто-нибудь ворвётся в двери и тот кошмар, который, они думали, остался уже позади, снова вернётся в их жизнь. Ледяными тисками стиснет на их шеях длинные пальцы та, от которой не жалея сил бежали они через всю страну, и так сильна будет её страшная хватка, что в этот раз сбежать от неё не выйдет. Но раздался стук в дверь, потом ещё, потом кто-то за дверью стал стучаться сильнее и, наконец, они услышали свои имена, которые громко выкрикнул из-за двери знакомый им голос.

– Настасия Пал-л-лна! Сашка! Ну вы чего заперлись! Сейчас же откройте, или, ей-богу, вышибу к чёрту дверь!

Испугавшись, что гость действительно вышибет дверь, Настасия Павловна вышла из укрытия и осторожно впустила его внутрь.

– Василий, голубчик, вы до смерти нас испугали! Мы с Сашкой прячемся. На улице солдаты, пушки, как будто город захватили большевики. Ну же, скорее успокойте нас! Кто все эти люди? Что происходит?

Сущий дьявол, казалось, стоял на пороге. Чёрная косматая папаха на огромной медвежьей голове густой шерстью словно вросла в кожу этого существа. Ещё более была похожа на шерсть дикого животного борода его, цветом гуще и темнее смолы и широкая как лопата. Существо это легко можно было спутать с рассерженным медведем, застигнутым зимой в берлоге, если бы не черкесска, укрывавшая его широкую грудь и плечи. Рассерженный медведь этот был Василий Саблин, хорунжий Черноморского казачьего войска. Правда, такой он был казак, что в бою обходился без коня. Славно выходило у него рубить врага в ближнем бою, а метко стрелять ему помогал сам дьявол. Василий Саблин был пластун, умелый разведчик и сорви-голова. Такие казаки-пластуны на фронте могли втроём пробраться в тыл врага и такого там навести шороху, что после вылазки, подсчитывая ущерб, противнику не оставалось другого, как только помянуть нечистую силу, иначе объяснить, как в расположение, словно с неба, спустились бородатые призраки и в капусту нарубили немалое число пехоты, вдобавок уволокли ещё пушку, – решительно было невозможно. В Русско-японскую Василий с отрядом других пластунов такую точно вылазку и совершил в самый тыл врага. Был приставлен к награде за то, что вместе с пушкой увели с бойцами важного языка и других пленных, которые и тащили на плечах своих пушку. А награду вручал ему сам генерал Болдырев.

Война имеет такое свойство связать близкой дружбой между собой людей совершенно разных, и причины тому могут быть всякие. Одно известно, отвага простого солдата, принесшая победу в бою, не может оставить равнодушным ни одного военачальника. Но если солдат ко всему прочему ещё и презрительно холоден к своему подвигу – особенная честь для генерала отметить такого молодца личной приязнью. Казак Василий Саблин не считал, что как-то отличился в той вылазке, всё для него было нипочём, а война – всего лишь грязь и рутина. Ему что щи солдатские хлебать, что врага штыком колоть в окопе – разница только в кураже, но наваристые щи, конечно, ему были сильно важнее схватки с неприятелем. Генералу Болдыреву понравился удалой казак, а Василию Саблину по душе пришёлся генерал, разделивший с ним как равный с равным неприхотливый солдатский обед. Сошлись они совсем близко и даже, можно сказать, стали друзьями, когда генерал стал с охоткой приглашать регулярно к себе в расположение Василия послушать его мысли: как, например, ему кажется, верно было бы бить японца, обойти его с фланга или ударить в лоб? Василий в выражениях не стеснялся и с присущей ему находчивостью указывал генералу, как, по его мнению, нужно было бить хитрого восточного врага. Оказалось, что прежде чем бить японца, считал Василий, в своих рядах бы навести порядок. Да так бы следовало встряхнуть некоторых из высшего состава, чтоб стало им не слаще, чем иному самураю, на которого обрушивался во время боя казак Василий Саблин. В том числе прилетало от Василия на орехи и самому генералу, да только Болдырев, равно как и Саблин, ясно видел, в чём причина неудач войны. Не готова армия была воевать в таких условиях: когда в тылу революционные брожения и разная дрянь бунтует, простой солдат ропщет, а командный состав через одного бесхребетные авантюристы, без боевого опыта и чести. Невозможно было не допускать ошибок и раз за разом не уступить позиций своих врагу. Обо всём этом генералу Болдыреву было хорошо известно, и ругать Василия за прямоту он не спешил. Вместо этого подружились генерал и казак крепко и до самого конца войны часто вели они тяжёлые разговоры в походной генеральской палатке о судьбе России и о службе, бывало, что и ночь напролёт. Мир с Японией вернул одного из них в станицу, в родную Кубань, второй осел в своём имении усталым от жизни стариком и до самой смерти не вылезал оттуда, всё своё время посвящая семье, и об оружии вспоминал только на охоте.

Как услыхал Василий фамилию Болдыревых, так и примчался к ним, бросив дела. Собирался он ехать снова на фронт воевать с немцем и так оказался в Екатеринодаре, но как узнал, что вышло с генералом, решил, что долг его помочь Сашке с Настасьей Павловной. Услышав однажды, как маленький Сашка чудом вырвался из рук убийц родного отца, как до мельчайшей детали запомнил он последние секунды жизни его, как через всю страну бежали мать и сын, испытывая страшную нужду, твёрдо решил Василий: врагом его отныне станут те, кто устраивает в России революционные потрясения и делает всё, чтобы свергнуть власть. Да и враг этот оказался пострашнее немчуры. Немец либо фронтом атакует, либо в окопе прячется, когда атакуешь ты, то этот плут за спиной вдруг может оказаться в родном твоём доме.

Охранял Болдыревых Василий, как в Русско-японскую не охранял пленного японского языка. Был у них каждый день, приносил продукты и хлеба, а Сашке, как выдавалась минута, рассказывал, как дрался с японцами. Когда Василий встретил солдат, колоннами идущих через город к центру, он бросился не откладывая к ним в комнату.

– Настасия Пална, чёрт разберётся только в наших новых порядках, но будь то большевики, уже бы началась стрельба, а в городе – слышите? – тихо. Сидите пока тут, а я схожу проведаю. Сашка! Помнишь, чему учил? Ты за главного.

Сашка, польщенный оказанной честью, раскраснелся, расправил плечи и побежал готовиться к обороне. Через час вернулся Василий.

– Не большевики. Но для чего явились – судачат разное. Мудрёная получается история. Будто чтобы показать, чья в городе власть. Власти, правда, ни у кого больше не стало. Одна склока. Приказ, кажется, у них таков: расположить пушки в центре города и ждать. А я вам так доложу, Настасия Пална, солдат с таким приказом пить начнёт скоро, бедокурить. Добром это не кончится, ей-богу, если пушки наведены – обязательно стрельнут.

Настасия Павловна настояла, что пока не узнают наверняка, чьи в город пришли солдаты, будут скрываться. Четыре целых дня просидели они в комнате. Всё это время Сашка, следуя приказу Василия, держал оборону, вооружившись вилкой. Впускал в дом только казака, но не прежде, чем тот называл пароль в щёлку замка. Такая игра развлекала маленького Сашку, превращая его на время будто бы в настоящего солдата, какому не следовало бояться невзгод, а первым делом становилась перед ним обязанность защитить мать. И Сашка ничегошеньки совсем не боялся, во всём подражая бравому казаку. Особенно удавалась ему медвежья походка и свирепое лицо, каким сам Василий подчёркивал намерение своё кому-то наломать бока. Все эти дни ждали хороших новостей, но вести, что приносил Василий из города, никак нельзя было назвать хорошими, впрочем, сильно плохими они тоже не были. Действительно, в городе разные силы боролись за власть и для порядка одна сторона призвала в помощь солдат. Одни говорили, что солдаты – от новой власти и скоро начнут стрелять из пушек по городу, вторые утверждали, наоборот, солдаты, мол, прибыли усилить казацкие полки для отпора ордам большевиков, надвигавшимся на Кубань, будто бы уже стоят их эшелоны на соседней станции. Были и третьи, рассуждавшие следующим порядком: какие бы это солдаты ни были, они для того и явились, чтоб в скором времени завязался бой, значит, необходимо изготовить план их разоружить, а пушки изъять. Василий на этот счёт говорил так:

– Ночью, когда одни уснут, другие в обнимку с горилкой дремлют, взять часовых на прицел и обезоружить. Пушки увезти, а командиров иногородних запереть и хорошенько допросить. Плохо то, уважаемая Настасья Пална, что простой казак больше верит песням большевиков, а что говорит ему атаман – делит надвое. Ведь как сладко поют черти! Простой же человек как рассуждает? Раньше был царь и, значит, власть ему от Бога была назначена. Нынче царя нет, значит, и власти законной над человеком нет. Бери любой и владей как заблагорассудится. Вот большевики и взяли. Такого, черти, наобещали народу, страшное дело! Я к чему это говорю, Настасья Павловна, солдаты эти не последние, верно, будут ещё. Значит, прольётся ещё кровушка русская.

Недолго думая Настасия Павловна решила снова бежать в Крым.

– Милый Василий! Мы с Сашкой снова вынуждены бежать. Знаете, я было подумала, что Екатеринодар станет нашим новым домом. Но, господи боже, что за напасть такая большевики! Они точно страшнее чумы. Вмиг заразили полстраны и лезут всё дальше. И главное, откуда взялись! Такая ненасытная кровожадность словно родилась на пустом месте. Такие же точно убили супруга моего Олеженьку и неизвестно, что сделали с остальными… Господи! Как же так вышло-то! Василий, миленький! Нет, решительно нет сил больше ждать! Надеюсь, армия разберётся и расставит каждого на своё место. Ну а мы пока в Крым, в Феодосию. А дальше, может быть, будем бежать за границу.

Василий, пожелавший охранять Болдыревых до тех пор, пока Настасия Павловна и Сашка не окажутся в безопасности, оправился с ними. Когда добрались наконец, оказалось, что и в Крыму большевики пробрались уже везде и ставят свои порядки. Будто бы повсюду исполнялась власть каким-то Советом народных представителей, верным временному правительству, один Севастополь, правда, стал уже совсем большевистский, но чувствовалось в людях вокруг какое-то напряжение, словно скоро гроза и каждый пристально норовит прищуриться в небо и слушает вдалеке приглушённые раскаты надвигающейся стихии. Казалось, вот-вот громыхнёт совсем рядом и такой прольётся с неба поток, что упаси Боже остаться без укрытия. Ходили между людей слухи, что большевики вот-вот заберут власть и начнутся репрессии и погромы, как вышло в Севастополе, где резали и стреляли без разбору офицеров, насиловали женщин, а пьяные матросы и солдаты натурально показали себя сущим зверьём. Говорили, что от большевиков спасут только немцы, с которыми заключён с одной стороны мир, но он до того хрупок, что через Украину маршируют войска и скоро пересекут границу с Крымом. Царская семья заключена под домашний арест и никакой силой не располагает. Получалось, что и в Крыму оставаться было опасно.

С Настасьей Павловной случилась сильная истерика, и если бы не Сашка, наверное, всё бросила и опустила руки. Сашка плакал с ней вместе и решительно не понимал, чем утешить мать. Он чувствовал в глубине души ставшее ему уже привычным ощущение какого-то неотвратимого ужаса. Представлялось ему, что случится снова настолько кошмарное событие, которое вдруг определит конец всему, что он знал и любил. Исчезнет, как прежде в одно мгновенье исчезли отец и вся остальная семья, его мать, исчезнет Василий, и сам он, Сашка, тоже исчезнет. И так ему было страшно от этой мысли и одиноко, что он бросился на грудь к Настасье Павловне и стал истошно кричать:

– Мама! Маменька! Не бросай меня! Пожалуйста, не бросай меня, маменька!

Настасья Павловна прижала его к себе крепко-крепко, словно доказывая Сашке, что все его страхи сплошной обман и никакие в мире обстоятельства ни за что на свете не заставят их разлучиться. Так и стояли они долгое время обнявшись, навзрыд проливая горькие слёзы, пока у обоих не иссякли силы истязать себя. Тогда только задумалась Настасия Павловна, что теперь делать. Наверное, не будь с ними Василия, бросила бы Настасия Павловна сопротивляться судьбе и совершила бы не иначе какую-нибудь глупость. Но Василий каким-то чудесным образом, что им самим было названо «военная хитрость», снарядил для них место в одной рыбацкой лодке, на которой местные татары тайно мигрировали в Турцию. Непростой это был маршрут, опасный, но опасней всего было бы остаться и ждать, когда явятся враги. Даже немцы на их фоне смотрелись выгоднее, во всяком случае, между ними есть воспитанные люди и военный устав, но в то, что немец мог оккупировать Крым, решительно не хотелось верить. Самое печальное, что Василий наотрез отказался ехать с ними. Как ни уговаривал его Сашка, как ни просила Настасья Павловна, Василий был твёрд как скала. Вбил отчего-то в голову, что пока не истребит всех до последнего большевиков, не успокоится. Ему, военному человеку, верно, долг перед Отечеством не позволял сбежать из страны в смутное время. Когда-то, в Русско-японскую, в походной палатке генерал Болдырев поделился с ним мыслями, что есть для него любовь к Отечеству, и бравому казаку в полной мере сообщилась та преданность Отчизне и безоговорочная любовь к ней, из которой много позднее родилось и прошло маршем через всю Россию Белое движение.

Ничего такого Сашка не знал. Ещё совсем ребёнок, испытавший уже столько горя, никак не мог он взять в толк, как единственный друг его, с кого брал пример и равнялся даже в походке, готов бросить был его и мать, чтоб драться с беспощадным врагом, однажды забравшим уже от него отца. Сашка боялся, боялся жить дальше без Василия; боялся, что снова вернутся кошмары, начавшиеся после гибели отца и прекратившиеся, как появился в его жизни бесстрашный казак в мохнатой папахе; боялся ужасно за мать, которая так сильно постарела, что выглядела измождённой старухой. Боялся Сашка и того, что вместо Василия не сможет ни за что стать он такой надежной стеной, об которую враг, если изготовится снова напасть на него и мать, разобьётся скорее в лепешку, чем сделает больно одному из них. Василий, похожий на медведя, был такой непреодолимой стеной, а маленький Сашка, как бы ему ни хотелось, от Василия перенял одну только походку, а от медведя в нём было не больше, чем у карася в пруду от хищной щуки.

Василий остался в России, где несколько долгих лет ещё шла братоубийственная война, в которой один великий народ стрелял и рубил друг друга за право раскрасить своё туманное будущее в кроваво-красный или благородный белый цвет. Но красного пролилось по многострадальной земле так сильно, что на многие годы вперёд символом страны оставался цвет пролитой в войну крови. Никогда с тех пор не слыхали Болдыревы ни слова о Василии. Верно, сгинул отважный казак в бою. А если и остался жив, то, наверное, поглотили его с головой те удивительные перемены, случившееся со страной после Гражданской войны.

Настасия Павловна и Сашка добрались до Турецкой стороны, а оттуда уже смогли выехать Европу и в конце концов оказались в Париже. В Париже тогда уже жило достаточно русских, и, более того, между ними нашлась родня Настасьи Павловны. Так закончилось бегство Болдыревых.

Судьба распорядилась таким образом, что когда Болдыревы плыли морем в Турцию, имение их, превратившееся однажды в «Дом культуры», переживало первоё своё забвение. Как сбежали от расправы Сашка и Настасия Павловна, как ушли остальные в лес, имение, оставшись без хозяев, подвергалось разграблению. Пришли чужие люди, злые, как голодные звери, и принялись в клочья рвать всё, что им виделось олицетворением ненавистного ига, за поколением поколение гнавшее в поля гнуть спину, на века сковавшее в кандалы судьбу простого русского мужика. Оскверняли и грабили, лютой злобой своей рождая силу куда ужасней и разрушительней, нежели пытались уничтожить. Когда уже совсем всё разграбили и исчерпана была жажда мести, примчалась кавалерия полковника Гурьянова и нарубила буйных голов с погромщиков, кого смогли изловить. Постоял кавалерийский отряд несколько дней лагерем, навели вокруг порядок, но пришёл новый приказ и мо́лодцы Гурьянова ушли искать врага в другом направлении. После них в дом явилась наконец сила, что нарождалась, исторгнутая злобой, целые годы в сердцах бесправных и угнетённых, что бродила и ширилась, увлекая скудоумных и униженных и других ещё, выжимавших этою силой привилегии себе и власть. Вместо комнат устроили кабинеты и залы для каких-то важных партийных заседателей, и стало в доме Болдыревых снова шумно и многолюдно. Спорили между собой заседатели яростно и даже, бывало, дрались, расшибая носы о крепкий пролетарский кулак. Также отчаянно они иногда пили горькую, так, чтобы жизнь на волоске, с этаким гусарским размахом: жгли неразграбленную мебель, стреляли в стены и потолок. Однажды, хмельные, привели двух связанных человек и расстреляли в подвале.

Стены дома вытерпели всё, только словно стали они серого, мёртвого как будто оттенка. Как если бы пепел с пожарища задуло сквозняком в окна и нанесло на всё, прежде яркое и живое. Словно были однажды стены живые и стали вдруг тлеть и выгнивать изнутри. Чем дальше бежали Сашка с Настасьей Павловной от своего дома, тем меньше жизни оставалось в его стенах. Даже новые хозяева стали себя чувствовать неуютно в нём. Всё им мерещились скрипы за стенкой и какие-то мрачные тени в углу, будто старые хозяева вовсе дом не покинули, а жили незаметно для остальных, призрачной невидимой жизнью. Скоро в доме совершенно прекратились разные заседания, и стало в нём тише и безлюднее. Ещё некоторое время спустя позакрывали все кабинеты, и остался один склад и архив никому не нужных бумаг. Заходили в дом всё реже и реже, а сам он становился всё мрачнее, словно бы из него понемногу уходила жизнь. Вечерами в нём давно перестали зажигать свечи, и окна в лунном свете глядели на мир с таинственным, жутковатым блеском, как будто в глазах мертвеца вдруг мелькнула искра жизни.

Дом Болдыревых стали обходить стороной, и новая власть совершенно потеряла к нему интерес. Даже бесстрашная детвора избегала играть под его окнами. Пошёл по округе слух, что покойный генерал Болдырев призраком ходит из комнаты в комнату, а глубокой ночью, когда бывает полная луна, выглядывает из окон и тихо зовёт жену и сына, но завидев случайного прохожего, живо утаскивает его в подвал для расправы. Дом окончательно опустел. На стенах его удивительно скоро облупилась краска, деревянные рамы потрескались, а сам он как будто осунулся и постарел. И каждый, кто видел дом прежде, когда ещё жили здесь Болдыревы, непременно сказал бы, что дом этот совершенно лишился души и, быть может, навсегда умер.