Обманчивые впечатления

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за декабрь 2025:

 

На чтение потребуется 20 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Вместо пролога

 

Это будет рассказ-трагикомедия. Трагикомедии учат. Впрок! Но прежде они разыгрываются в жизни. Я некоторое время решал, как назвать рассказ: «Передовик» или «Бабоньки, дайте пок...», и назвал «Обманчивые впечатления» (людей о моём герое).

Предпошлю рассказу две истории о том, как мы обманываемся.

Мой дед встретил переворот 1917 года как пришествие Антихриста, а Писание велит в такое время с крыши не слезать, если ты на крыше, и дочерей замуж не выдавать, если они есть. И пятнадцатилетнюю Лизку дед запер дома: «Спасаться надо! Сиди вот, читай...»

 Воображаю, что испытала тётушка в свои пятнадцать. «Тятя, пусти на улку! К девкам хочу...» – вопила она и билась кулаками о стену, а люди видели. Парни перестали подходить к избе: «Лизка по стенам лазит!..» Вот вам и обманчивое впечатление. С тем перешагнула она двадцатилетие, утихомирилась, после двадцати и сверстницы все давно уж забыли минувшие игрища. Лиза работала по дому и читала... Люди удимивились, что она полоумная, но смирная, сожалели.

Она прожила старой девой, Христовой невестой, у неё были одни важные даты, а у людей другие. Все были довольны, что они не Лиза. И вот дед засобирался на вечный покой. Наказал мне проведать его, потому что через неделю он будет умирать. Съехалась родня, на четвёртый день узнавал только меня. И вот Лиза повела деда «на двор».

За порогом дед пошатнулся, больно задел её локтем. Лиза вся встрепенулась, крепче сжала дедову рубаху в кулаках, отвела куда надо. Едва вернулись, дед снова лёг на кровать, Лиза воздела палец над головой: «Ишь! Ишь, он ведь стукул меня!» На это родственники снисходительно переглянулись, промолчали. Лиза повторила сказанное, а в глазах дрожал вопрос. «Лиза! – отреагировала, как помню, одна из дедовых снох. – Что ты приходишь на него, он ведь отец, при смерти...»

Но Лиза говорила не об отце, а о Боге, что Он зачем-то стукнул её дедовой рукой и что ладно ли всё делают собравшиеся. Это я понял позже, когда подолгу сиживал с тётушкой на лавочке и слушал её простые речи. Вот так человек живёт одним, а все знают только другое, своё...

 

А вот вторая история, не менее разительная.

Года три назад, в Троицу, чёрный длинный лимузин проследовал за мной до погоста и остановился впереди. Из него не спеша вышли молодые люди обоего пола, из задней правой двери вытащили колёса, и я подумал, что по пути куплен складной велосипед. Приехавшие прошли к памятнику моего двоюродного дяди, и я понял, кто это приехал. Внучка Марина протирала мрамор стелы, её два сына с невестами стали полукругом, а старший Алёшка сидел в коляске. Ребят я не видел лет десять и решил подойти...

Марина, завидев меня, стала оправдываться:

– В Радоницу-то не смогла приехать...

Ребята один за другим подошли, подали руку, а сидящий в коляске скользил взглядом мимо, старался без умолку говорить: он стеснялся посмотреть на меня. Ног у него не было выше колен.

– Вот, Алёша на войне был, без ног теперь, – пояснила Марина, заметив мой взгляд.

Только сейчас я узнал его. Тут Алёшка посмотрел на меня, то ли овладев собой, то ли оставшись по-детски бесшабашным, каким я его и помнил, и, подал мне руку.

– Здорово, дядя Саша! – сказал он и замолчал.

Я тоже не мог сразу продолжить разговор: слёзы застыли в моих глазах, голос мог сорваться на всхлип. В мыслях промелькнуло прошедшее...

Муж у Марины погиб на производстве, она осталась с тремя сыновьями. Их огород был рядом с моим покосом, и вот замечаю, что трава примята велосипедом, а скоро косить!

– Алёша, это ты на велике тут крутился? – остановил я мальчика. – Это моя трава, понимаешь? А вот здесь, за колышками, всё твоё: трава, грядки, баба Валя. Вон там, за забором, – ничьё, общее, проезд, катайся там...

Помню, как я на коленях тыкал пальцем в землю, срывал и показывал Алёшке травинки, был в ударе, в образе... Я видел, что ничего до мальчика не доходит. Мой пафос ему противен, и прежде всего ему не понятен пафос, ограничивающий его свободу. Моё «моё» вырывалось из меня с жаром, как у потомка кулаков, а абстрактное «ничьё, общее» дышало каким-то презрением.

В другой раз вижу, что Алёшка с кузеном выкопали яму перед калиткой на наши участки, перекрывают, засыпают её землёй.

– Ребята, – пристаю я, – вы что копаете погреб? Или блиндаж?..

– А чё такое блиндаз?

– А это на войне землянка, – такая же, только большая. В ней можно передохнуть, от бомбы спастись.

– Да, это блиндаз!

– Но здесь в него может провалиться ваша бабушка. Копайте вон там, за дорогой, а это засыпьте. Алёшка лукаво посмотрел и с подначкой спросил:

– А дорога ваша?..

Я уловил прикол, опять пустился в преподавание.

Прошло несколько дней. Я купил на аукционе развалины одного учреждения, где когда-то работала их бабушка. Публика, занятая не аукционами, а трудом , не понимала, как может что-то стать у кого-то «моим», если создавалось сообща? И не просто не понимала, а рассуждала, осуждала, а чуткие детские уши вслушивались.

Застаю Алешку – с кузеном за очередным безобразием: вытащили доски из моих развалин, хотят что-то где-то строить. Я опять про «моё», про «чужое», про «общее», и опять с пафосом. Ребят взорвало, они стали играть мою «роль». Алёшка показывает рукой на развалины и категорично восклицает:

– Это всё – моё!

Кузен подхватывает:

– Да, и моё!

Я понял, что переборщил . Я думал, что давал понятные уроки гражданского права, а получилося – артистизма. «Моё» стало сценой. Ребята не ёрничали, они играли роль. Вот так я обманулся.

– Это всё – моё-ё-ё! – Алёшка протянул руки к лесу. – Моё-ё-ё!

 Но и Алёшка обманулся, подумав, что у меня было выступление.

Прошли годы. Алёшку первый раз посадили...

И вот сейчас мы встретились. Он спросил про покос, держу ли корову. Ему дороги воспоминания о детстве, обо мне, о траве. Смотрит на фото на могиле поодаль. Там молодое лицо. Спрашивает, не из погибших ли? Он живёт памятью о побратимах. Я ответил, что эта могила давнишняя, и спрашиваю:

– Алёша, а ты в армии по мобилизации?

– Не-а. Я добровольцем.

– Он добровольцем, – повторила Марина.

И я понял, почеум пошёл Алёшка добровольцем.

– Долго воевал?

– Пять месяцев... Два с половиной вообще-то... Потом госпиталь.

– Повидал кровушки? – по-отечески, по-дедовски спросил я, чувствуя, что больше уже ни о чем не спрошу, – слёзы в глазах, голос срывается.

Алёшка в ответ молча кивнул. Он сидел в этой коляске, без ног, с лицом ребёнка, опять «маленький». Мне казалось, что он начнёт сейчас показывать пальцем перед собой: «Моё! Моё...» Но никакого пафоса я не дождался.

Братья подкатили его к лимузину, взяли под мышки, посадили на заднее сиденье, потом подали «в ноги» сложенную инвалидную коляску. Черный лимузин уехал, увёз трёх братьев, двух невест, маму Марину.

Уроки даёт жизнь, развенчивая обманы.

На этом закончу затянувшийся пролог.

 

Героя рассказа (этой трагикомедии), Костю, обманчивое впечатление о нём сопровождало всю жизнь, до финала. Дело было лет тому как пятьдесят с гаком. Фамилия у него громкая: Колмогоров. Пишу правду, ибо возмутиться будет некому: нет Кости, нет и его сына. Мой отец Косте был крёстным, и я рассказываю всё как на духу.

Он жил на Урале, родился в 1932 году, точь-в-точь когда в его (нашей) деревне родился колхоз с пьяным комитетом бедноты во главе. Костин отец Филипп плёл в колхозе верёвки и умел ещё многое, да помалкивал, как и все. А главное, деревенские, да и вообще мужики, обязательно носят на себе какие-то «следы прошлого»: например, когда ратник, определенный на постой к селянке, считал чем-то разумеющимся спать прямо с хозяйкой, муж которой тоже где-то в походе и тоже на постое, и тоже под тёплым боком. Именно такие «следы прошлого» досталась, по распределению, Косте, но об этом в своё время.

Единоличникам косить сено можно было только исполу: копну себе, копну колхозу, поэтому все вступили в колхоз и работали тщательно, по крайней мере с виду. И мать малёхонького Кости , уходя в промозглый колхозный погреб перебирать картошку, оставиляла сына на печке, сделав ему пояс и привязав так, чтобы он мог ползать по лежанке, но чтобы не до края. И на третий день случилась осечка. Едва мамашка Матрёна Абрамовна брякнула воротами, Костюшка подполз к краю и свалился, свесился с лежанки на своём поясе. К вечеру мальца нашли – руки ноги вниз, как увядшее комнатное растение, но живого. На следующий раз привязали короче, но с той поры всякие странности стали появляться в Косте одна за другой из года в год.

Повлияло это происшествие сильно на речь: её он обильно пересыпал сорным словом «это», выговаривая его так: «ето-ето-ето!» А указанную цепочку «слов» не то сглаживал, не то заострял еще одним словом: «б...», и Костю, бывало, заслушивались, когда он хотел что-то сказать, например: «Ето-ето, б... ето-ето-ето, вчера, ето б... докопали, б... ето-ето...»

В войну Костя, как и другие подростки, работал на ферме коновозчиком, с вилами, с лопатой, без выходных, навкалывался – у-у-у! Поэтому после службы в армии – быстрей учиться на тракториста, кем и проработал всю жизнь. И тут опять сказался странная его удача: когда деревню переподчинили другому хозяйству, Костя остался работать на старом месте на том же тракторе, и вся деревня ходила теперь на работу уже на юг от деревни три километра, а Костя по-прежнему на север, тоже три километра, один из деревни. Один. Друзей у него не было, его окружали этакие дружелюбные «невраги». Ему разрешалось ездить домой на выходные на тракторе, он и был ему другом.

В земледелии к середине шестидесятых внедрили личный подряд, когда ты на одном поле вспашешь, разборонишь, посеешь, прокультивируешь, внесёшь удобрения и соберёшь урожай, и всё зависит исключительно от тебя, от твоей любви к земле, к работе, от смётки и дисциплины. Бывало, после работы Костя долго вглядывался в сошники культиватора, покуривая, потом приделывал к каждому какие-то железки, утром пробовал, снова смотрел, и вот результат: Костя получил небывалый урожай свёклы! Узнали в районе, потом в области... Беда! (В деревне «беда!» говорили, когда жизнь выбивалась из обычного течения). Надо было делать телепередачу о победителе социалистического соревнования Косте Колмогорове.

Победителя вызвали в партком, проинструктировали, сказали день, сказали, чтоб сходил в баню, чтоб одел стираное, побрился, сказали, как доехать и к которому часу. Деревня оживилась: переживали за Костю (как соберется?), а мужики рассуждали, как он сможет, если заставят, говорить без любимого матюга на «б»? Но Косте ничего не говорили: что толку говорить, например, лесу или реке?..

Через дом от этого Кости жил другой Костя, электрик, фронтовик, недавно вернулся из гостей из Москвы (не из Тамбова!). Костя-электрик был не совсем похож на деревенских мужиков: высок, пел красиво, играл на баяне, даже ремонтировал первые телевизоры и был тонкий юморист. Он любезно проинструктировал тёзку , как вести себя «в свете», мол, материться нельзя, ни в коем случае – посадят! Телевидение не шутка. Дальше инструктор сказал, что нужен обязательно галстук, и предложил свой с большим узлом, с резинками, чтоб застегнуть вокруг шеи. И наказал в поезде на полке не спать, а просто лежать и держать галстук рукой, чтоб кто не снял. На это Костя Колмогоров ответил: «Да я, ето-ето, б... я вот, ето, рукой его, ето-ето, б... схвачу, ето-ето...»

На следующий день Костя-электрик спросил у тетки Матрены, уехал ли передовик, и пошёл в клуб (пятистенная кулацкая изба, теперь без сундуков и кроватей, с рядом скамеек перед дощатым возвышением-сценой) – проверить, работает ли телевизор. А телевизоров в деревне было пока только два, второй у самого электрика. Клубный телик надо стучать сверху кулаком, чтобы стал показывать. Телик показывал «рамку изображения» (тогда передачи были только вечером). Костя настроил её и наказал заведующему до семи вечера клуб не открывать, телевизор не включать и не долбить по нему.

И вот клубная изба располным-полна, как на свадьбу: перед сценой с телевизором, на полу, разлеглась ребятня, на лавках бабы, мужики, старики. Набожные старухи телевизор игнорировали, как и появившиеся транзисторные приемники, ибо последние не имели провода, а значит там сидел чёрт, а в телик каким-то образом забирались маленькие люди, а куда они потом деваются?! Вопрос! Даже бабка Матрена, Костина мать, не пришла. На её радость наконец-то в избах появились выключатели, а то ведь вначале были одни лампочки под потолком, которые горели до полуночи, пока не выключат на трансформаторе. Раньше Матрёна после заката поднималась на табурет и дула на лампочку, пытаясь задуть и чертыхалась; выкручивать лампочку она, конечно, не умела... А сейчас благодать: щёлкнула выключателем – и на печь до четырёх утра. Не зря наше устройство называется «выключатель», тогда как за кордоном – «включатель».

Началась передача про сельское хозяйство. Костя Колмогоров сидел с краю стола, от зрителя справа.

– На шее-то у его чё? Ошейник, поди, одели? – спросил кто-то.

– Там знают! – деловито отреагировал другой.

– Галстук! – вклинился Костя-электрик. – Я ему дал. Положено.

На стене между ведущей и Костей висел большой цветной чертеж культиватора. Зал торжественно замер, как на крестинах. После объявления сути события ведущая обратилась к передовику:

– А теперь, Константин Филиппович, расскажите нашим телезрителям, как же Вам удалось получить рекордный урожай свёклы? Вот, возьмите указку.

Костя взял указку, вспомнил школьные годы.

– Ето-ето...

И сразу наступила непредвиденная тяжёлая пауза. Дальше Костя должен был произнести «б...», но в тюрьму не хотелось, а говорить без «б...» он не умел, не мог! Ведущая с нетерпением смотрела на передовика.

– Так ето... вот... Я, ето-ето-ето... вот! – Костя ткнул указкой.

В зале захлопали себя по коленкам:

– Ни холеры ему не рассказать! В деревне-то слова не добьешься, а тут в телевизоре!

– Может, расскажет... Подождём!

Запахло махоркой. А передача продолжалась уже вне плана: когда Костя заводил своё бесконечное «ето», ведущая спрашивала:

– А вот это? Тут что Вы придумали?..

– Говори, «Ето-Ето, Б...»! – уже орали на Костю в клубе-избе. – Немтырь ...уев!

Но вот стало смешно самой ведущей, она сбивала свой смех беспорядочными вопросами и сама же на них отвечала в той мере, в какой знала вопрос. А Костя, разозлившись на себя, на всё, позарез хотел что-то объяснить и буквально завёлся:

– Ето-ето-ето, ммм... ето я, ммм...

Но слышно уже ничего не было: все катались со смеху по полу, в сторону телика указывали прокуренные пальцы, все были радостные... и приобщенные.

Так Костя стал областным передовиком, и список его странностей увеличелся: он стал гораздо меньше слушаться жену (Нинку). Стали частыми простецкие деревенские домашние ссоры, потому что передовик стал чаще выпивать: хряпнет стакан браги, выйдет в огород и смотрит вдаль, в сторону своих полей, а Нинка, конечно, ругается. А кто ей разрешил сейчас ругаться? И Костя для начала уронил во дворе поленницу. Жена стала всего опасаться, и двадцать третьего февраля (а было воскресенье) всё на всякий случай попрятала: швейную машину под кровать, утюг в подпол в картошку, а радиоприемник отнесла к соседке. Костя к обеду был уже в хорошем самочувствии, попотчевавшись бражкой. Захотелось ему «зрелищ»: а вдруг сейчас по радио передача о нём, а Нинка «радиво» спрятала! Тогда Костя пошёл к соседу, там был приёмник.

Сосед сидел за столом, на котором «говорило» радио. Костя вошёл, когда в радиопередаче по какому-то поводу громко сказали «Костя!» Вошедший мигом оказался у стола, упал на колени, схватил приемник и поднёс к правому уху:

– Вот! Ето-ето, б... вот эть б... -то какая, ето! Спрятала!.. Обо мне, ето-ето... Ну, ето-ето, б... прошшенья, ето-ето, б..., никакого, ето, пришибу!..

Через пару недель, уже в марте, состоялись выборы куда-то. Этот день в народе звался не по-канцелярски, а гордо: «ВыборА!» (как мечтательно произносят «городА» или «чудесА»). Костя, опять заглянув к соседу Серёжке, машинально глянул на пустой стакан и спросил:

– Чё они, ето-ето, толды, ето-ето, б... про меня? Ето-ето, б..., ето...

Сережка был парень с фантазией и решил разыграть Костю:

– Да опять про культиватор. Спорили!.. И ещё про Иванка твоего. Мол, ишшо передовик растёт...

– О, ето-ето, б..., у! Ростёт! Папиросы, ето-ето, в будку к Тобику, ето-ето, б..., спрятал, ето-ето, курит...

– Шесть лет, – констатировал Серёжка, – пора! Да и пить уж пора: отец – передовик!

– Ага, ето, б..., уж пьёт... Ето-ето, вчера, ето, б..., допил, ето, мой стакан, ето...

– А женить не думал его пораньше?

Костя категорически не согласился:

– Нет! Ето-ето, б..., нельзя! Ето-ето, б..., в армию, ето, сначала...

Кончилась зима, прошла посевная. Лето, зной, по улице в сторону магазина идёт Костя Колмогоров. Видно, что выпивши. Бойко здоровается во все стороны, не узнать. Я с деревенскими парнями стою у сельмага. С любопытством смотрим на Костю. Против магазина три дома трех братьев-пимокатов, в живых только дед Василий, лежит где-то в чулане. На скамеечке у ворот бабушки Ольга, Настасья и Зинаида, и ещё кто-то. Костя останавливается напротив, демонстративно сверлит бабушек взглядом. И тут один из парней: мол, сейчас начнёт просить!

Сейчас уточним, о чём это. В детстве Костя, так получилось, наслушался отца и дядьки, и других мужиков, как «с этим делом» справлялись в армии, на «германской» войне, за границей... Он, конечно, совсем не понял, «о чём это», о чём судачили бывшие вояки, но услышанное в родном кругу запало в память, в душу мальчика. С годами он уразумел «о чём это».

Костя помнил, как мужики сидели в сенях на рундуке и разглагольствовали (рундук – это возвышение в углу сеней высотой и форматом с кровать, а под рундуком вход со двора под сени, в погребок. Летом на рундуке хорошо было спать).

– А ничего особенного: проси – да и всё! – со знанием дела говорил один.

– Ага! Одна, другая не даст – проси эдак до утра...

– Так ты у всех разом спроси – оне и скажут, какая пустит, – не сдавался первый, – мол, бабоньки, дайте покунать! Спокон так было, те старики ишшо сказывали...

– Чё, и ты спрашивал?..

– Ну вот, например, там, у границы ишшо, стояли на квартирах... Осмелился да пал на коленки перед бабами. Смеху поднялось!.. А посля одна догнала, дом показала, приходи, говорит, в потемках, да воротами не греми! Я, говорит, в сенках на рундуке буду. Ну, пришёл я, а она вот ек тут лежит...

Тут рассказчик показал место на рундуке, где и как лежала та баба.

– Ак спрашиваться надо было или как хошь? – спросил третий собеседник.

– Генералы да полковники – их дело на карте чертить да на плацу шуметь, а твои происшествия – это сам о себе заботься, чтобы для здоровья и для внимания в бою... Иначе без крестов придёшь! – добавил рассказчик и засмеялся.

В далёком, сгоревшем, как солярка в моторе, детстве Костя, как было сказано, не сразу уразумел, про что поговаривали тогда на рундуке. Но просительная интонация была близка его характеру, и Костя стал исподволь ждать, когда же он обретёт право вот так взять и попросить, не важно что. Но видит ли кто-то наши внутренние ожидания?

Он вовсе не был похабником или пошляком, этих слов и не слыхивали в деревне, но по факту именно эти пьяные странности приписали ему деревенские. Первое, неожиданное впечатление от Костиной «выходки» обмануло всех. С таким «портретом» он прожил все свои дни.

Итак, перед уходом в армию (в лоно тягот и подвигов), напившись само-знамо, Костя пристал первый раз к девкам, посиживающим в теплом мае на брёвнышках:

– Девки!.. Ето-ето-ето, б... Бабоньки, а ето-ето, б... дайте покунать!..

Девки, бывало, от бабушек вечерами слыхивали, когда прибегали домой со сбитыми коленками и чумазые: «А ну-ка быстро в баню кунку мыть!..» Но их рекрут-то деревенский вообще «завернул» несусветное! Они уставились на Костю, ибо этого слова пока в их лексиконе не было, потом стали перешёптываться и быстро с визгом разбежались.

Следующий раз был не в армии, а спустя год после, ещё до свадьбы. Бабы ждали открытия магазина, и тут появился пьяненький Костя встал перед ними на колени и очень определенно попросил:

– А бабоньки, ето-ето, б..., дайте, ето-ето, покунать-то!

У Кости в жизни был взят один важный рубеж, доступный не каждому: он стал трактористом! Но откуда было бабам знать, что попроситьб у них – это как получил почётную грамоту за окончание курсов. Бабы, послушав просителя и удивлённо вскинув брови, громко и немножко «делано» рассмеялись, одна-две покраснели, посоветовали Косте быстрее жениться и отныне крепко запомнили, что Костя «этакой». Мы, парни, достигнув в середине шестидесятых возраста, тоже знали, что за Костей Колмогоровым водится одна смешная странность, и вот она грядёт.

– Да-да, вот увидите: просить зачнёт! – повторил наш прозорливый приятель.

И вот Костя упал коленками на лужайку перед бабушками, тяжёлые руки тракториста просяще прижал к груди:

– Бабоньки, ето-ето, б... Бабоньки, ето-ето, дайте покунать, ето-ето!

Ещё до этой пламенной просьбы старушки поняли, чем закончится дело, и начали беззвучно смеяться. Потом одна посоветовала встать на коленки перед своей Нинкой, а другая подсказала обойти улицу и попросить с огорода, может, дескать, какая-нибудь из нас и осмелится... Костя поднялся, осуждающе замахал руками на «не патриотичных» старух, восклицая своё «ето-ето», чувствуя свою правоту и историческую, и актуальную, как действительный передовик.

А наш рассказ приблизился к развязке.

Был ноябрь. По какому-то случаю мужики выпили, водка кончилась, браги ни у кого не было, а продавец была на аборте в городе. Надо бежать на центральную усадьбу, три километра, по грязи, снежная крошка больно бьет в лицо. А у Кости Колмогорова трактор перед воротами. Подступили к Косте: выручай!

– Так ето-ето... – завёл Костя свою канитель, дескать, сам уж похмелился хорошо...

– Ты, Костя, передовик производства. Тебе слова никто не скажет! Выручай... раз передовик.

Он принял просьбу мужиков к исполнению.. А сложность состояла в том, что работал он в другом хозяйстве, а меняющиеся дороги на «их» центральную усадьбу не знал.

– Ты прямо через ферму Брауна, возле сенного склада, там след тракторный хороший...

В ту сторону Костя быстро жиманул по основной дороге, хоть и крюком, а обратно, купив водки, поехал, как говорили, через ферму. Снежная пороша побелила тракторные дневные следы, над фермой тускло горели две лампочки, впереди сенной склад, а сама ферма уж кончилась. И вдруг трактор неожиданно повело вправо, он стал быстро наклоняться. Костя автоматически крутнул руль влево и дал газ, но трактор уже завалился набок, в навозную жижу. Из жижи торчала и фыркала труба тракторного глушителя, а капот уже утонул. Это была вырытая экскаватором глубокая яма в конце скотника, куда транспортером выбрасывалась коровья «технологическая жидкость». Сверху она покрылась мёрзлой корочкой, посыпанной снежной порошей. Яму днём объезжали, а Костя вообще о ней не знал.

Трактор заглох. Костя напрягся и чуть оттолкнул левую дверцу кабины, было очень неудобно, в образовавшуюся щель поползла холодная параша. Костя не мог протиснуться наружу, и в это время трактор... [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в декабре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: