Медовый месяц

18+

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за сентябрь 2025:

 

На чтение потребуется 53 минуты | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Блажен, кто смолоду был молод…

 

А. Пушкин

 

 

Пролог

 

До крушения социализма оставалось десять лет. Для моей тётушки это не явилось бы заметным происшествием, если б оно застало её на сём свете. Осень. Сидим на завалинке, долго молчим, как это бывает в народе.

– Кто теперь царь-то? – прерывает тётушка безмолвие.

– Так... Брежнев, – не сразу отвечаю.

– А тогда ведь Ленин был, – вспоминает она, – а перед ним Николай.

При Николае тётушка окончила два класса, читает церковные книги, газеты. Деньги считать не умеет.

– Подлый стал народ-то, – констатирует тётушка.

Пытаюсь понять. Революция для деда (отца тёти) была пришествием Антихриста. Следуя Писанию, эту дочь не отдал замуж, претерпев её стенания. Тётушка – старая дева, Христова невеста. Смолоду укрепилась в вере, не умела иначе, это её естественное состояние. Многое она просто не замечала, как не относящееся к задачам земного пути. Что ей до людской подлости? Предположил: подлый – значит вероотступник.

– А почему народ стал таким, тётя? – интересуюсь я.

– Так ишь перемешался! – сердито ответила она. – У Кузьмовны-то дочь толды – за татарина вышла!..

Молчу. Я – за свободу совести. Мы не знаем, что такое Бог, значит, не знаем, что такое человек, созданный по Его образу и подобию.

На здоровье тётушка жаловалась лаконично: «Питьё одолило!». Или: «Ишь диковище какое сделалось!» – это про что-нибудь на пальце. Мы учимся (переучиваемся!) говорить и писать правильно, а под старость у нас всё опять лаконично и «неправильно», как у бабушек-дедушек. В самом деле, произнести «сюды» («суды») легче, нежели изречь «сюда». Так народные говоры экономят силы артикуляционного аппарата, достигают певучести. Поэтому некоторые слова и выражения героев будут даны курсивом, потому что – перефразирую поэта – всех этих слов в русском литературном нет, и чтобы не казалось ошибкой или опечаткой характерное произношение героев.

Тётушка глянула на поле, желтевшее за деревней:

– В пятьдесят третьем солому-то тоже не успели убрать.

Поразительно! Вспомнила не убранную тридцать лет назад солому, а многое сегодняшнее мирового масштаба – это для неё мишура. А ведь постоянно читает районную газетку. Не посочувствуешь, а позавидуешь такому иммунитету. Видимо, как и на небесах, в земной жизни время тоже отсутствует. И ничего не изменяется, кроме мишуры.

Два деревенских парня поссорились из-за стандартов женской красоты, и каждый пошёл своей дорогой. Повесть я не начну ни с «это было давно», ни с «это было недавно». А было это вскоре после той осени, когда тоже не успели убрать солому. И всякий новый день – это только «тоже»...

 

 

1. Сваты – женихи

 

Знойным летом перед сенокосом, когда трава в огороде за ночь вырастала на ладонь, Генка слез с сеновала, ещё пустого и неуютного, и вышел на улицу. Солнце слепило глаза, а босые ноги с удовольствием ощупывали камень, вросший у ворот в землю. Было воскресенье. У палисадника рылась супоросная свинья, болтая набрякшими сосцами. «На реку, что ли, сбегать, пока коровы туда не забурили?» – подумал Генка, но тут появился Петька на велосипеде, шумно тормознул. Свинья дёрнулась, пробежала между приятелями и у скамейки начала новую борозду.

– Дело есть, парень! – Петька был старше на три года и в особых случаях обращался к Генке по-стариковски снисходительно. – Обрадую – век на меня молиться будешь. Садись!

Растянувшаяся под скамейкой животина недоверчиво покосилась на приятелей. Они сели на скамейку и принялись чесать ей брюхо.

– Ты... жениться думаешь? – начал Петька.

Генка медленно вытащил палец из уха. Неизбежная проблема женитьбы всплыла перед ним, как забытый долг.

– Ну, думай... А то давай сгоняем – в Белоносову, в Черноголяхину ли... Сами сосватаем! Как эти в том году, из Лукиной. Не стары годы!..

– В такую даль? – перебил Генка. – За бабой! Лисапеды портить...

– А кого брать в нашей Тюричковой?.. А женить счунятся – там уж поздно будет. Эвон как Сёмку зимусь оженили!

– А кого ему ещё надо?! – заметил Генка. – Меня тогда заместо мальца посадили мутовкой по столу долбить, деньги вымурыживать. Набросали мно-ого. Мне даже в пим... рублей пять нападало. Потом я добавил и фару к велику купил. Только ты никому! – и он поднёс к Петькиному носу костлявый кулак (так Генка, как хозяйствующий субъект, напомнил Петьке об ответственности за разглашение коммерческой тайны).

– У Коровиных не то сутула, не то горбата, – продолжил Петька.

– Зато у них швейная машина есть, – возразил Генка. – Баба любая потом может сгорбиться, а машина – что лисапед: смазывай – не на один век хватит.

– Ну, ты, вижу, в бабах-то пока совсем не шурупишь, – с сожалением посмотрел Петька на приятеля и передразнил: – Лисапе-ед!

– Ох ты, Дон Жбан какой!..

– Кто-кто? – взъерошился Петька.

– По радио слушал: мужик такой во Франции. Для него бабы, как для быка коровы: к любой подход найдёт... Ты хоть знаешь, где Франция-то?

– А то нет! – ответил Петька. – Сиреневая такая, слева на карте. А вот про Жбана не знал... Так какую бы девку ты стал сватать?

Генка долго думал, потом пожал плечами:

– Баская чтоб была, по дому чтобы умела робить... Ну, а какую?

Сам Петька давно определился, какую сватать: он был только за рубенсовских женщин:

– Не с того края заходишь, парень! Первым делом надо посмотреть на... Эх, опять забыл! Понимаешь, нам, может, рядиться, торговаться придётся, так надо всё сразу по-книжному называть. Посмотреть... Посмотреть на... Ага, вспомнил: на бёдра! Чтобы были... во-о-от такая! – и Петька развёл руки в стороны.

– А-а, – догадался Генка и тоже развёл руки и даже больше.

Петька ревниво покосился:

– Ну, уж ты развёл! Такую-то вряд ли найдём. Слушай дальше: потом надо посмотреть... Тьфу ты, вечером ещё знал!..

– На бюст, – подсказал Генка. – Радио надо слушать!

– Вот-вот, – подхватил Петька, – чтобы тоже... большие были.

– Какие большие-то? – попросил уточнить Генка, потому что в нём было что-то от инженера (и он плотник, а Петька всего лишь коновозчик).

Приятели определились, кого из тюричковских женщин взять по этому критерию за эталон, единогласно утвердили. Обсудили ещё кое-какие требования и наконец дошли до длины ступни.

– И чтобы ноги были не как у Ульяны Павловны, не под сорок пятый, – продолжал Петька выкладывать домашние заготовки. – Ты, Генка, сам носишь сорок последний, так с такой бабой мог бы таскать обувь с одной ноги, а у меня сорок первый. Не смех ли, если у бабы будет больше нога?.. Вот как надо девок выбирать! Вот как!..

Генка согласно молчал. Свинья, почувствовав, что по большинству критериев презентацию в конкурсе красоты прошла успешно, выбралась из-под скамейки и двинула прямо по середине улицы.

– А рожа, – заканчивал дискуссию Петька, – к корове присмотреться, так тоже мордой красивая, а со спины глянешь – кляча. Ну, едем?..

И вот они крутят педали в Белоносову. В брезентовых полуботинках, штанины заправлены в носки, шёлковые рубахи выпущены воротниками поверх – ни дать ни взять хоть сваты, хоть женихи. По заросшему высоким разнотравьем ложку убегает вдаль просёлок. Там, за полоской леса, ещё в полном неведении, как безмятежно спящая дева, раскинулась малознакомая Белоносова. Когда-то Генка гостил там у дядьки, ещё школьником.

– На выданье? – переспросила старуха, стиравшая что-то под мостом у деревни. – А вон крыша под старым железом, – и она махнула туда вальком.

Подъехали. Ворота заросли травой, значит, лари тут не ломятся.

– Слушай, Генка, я – сват, ты – жених.

– А чё вдруг я-то? – заартачился Генка, но Петька быстро вразумил:

– Тьфу ты, пропасть совсем! Да какая тебе разница?! Главное – зайти, а там уж будем смотреть и всяк для себя выбирать. Ну, хочешь – будь сватом. Мне проще ещё женихом-то: молчи да смотри...

Решили, что за свата для начала будет Петька. У крыльца баба додаивала козу. Сват изложил суть дела, дескать, вот, из маленькой деревни да в большую и что «у вас товар, у нас купец», жестом представил жениха. На удивление баба молча, одним движением головы пригласила в избу.

– Анастасея! – властно позвала хозяйка, подняв глаза к полатям. – Хватит валяться-то, слезай! И что это за мода книжки читать!..

Петька подмигнул Генке, который ростом был до полатей и стоял чуть согнувшись. Перед лицом свесились ноги и потянулись, ища опору, к печной лежанке. Генка сглотнул, так как не часто увидишь голые девичьи ноги выше колен вот так, перед носом. А заголяться им больше было уж некуда. «Не нагишом же она спрыгнет?» – подумал Генка и зажмурился.

– Дайте слезть девке! – проворчала хозяйка, выйдя из середы́, то есть из кухни. – Не высватали ишшо – смотреть-то!..

Парни отвернулись. И тут я расскажу, что такое середа́. Это место против русской печи, где хозяйка готовит. А печь в пятистенных избах стояла посередине, деля избу на две части. Доступ к середе был с обеих половин. Середой стали называть место готовки в любой избе. Так было в этих уральских деревнях, основанных давным-давно переселенцами из-под Новгорода и Архангельска. Настя спустилась к гостям, переводя взгляд с одного на другого.

– Каких летов невеста? – деловито поинтересовался сват.

– Больши уж наши лета: двадцать вот ми́нет... Чё уставилась? Стань вот сюды, к окошку, покажись! – приказала мать.

– Ну, Геннадий Александрович, смотри, – торжественно напутствовал Петька и шепнул: – Как договаривались, всё проверь!

– Пойдем, сват, на улицу, – позвала хозяйка, – а то стушуется жених-от.

Мать с Петькой вышли. Генка заложил руки за спину, как обычно делал районный ветеринар, обходя заболевшую корову, и шагнул к девке. На ней был широченный сарафан, и трудно было в чём-либо убедиться.

– Завяжи-ка платье какой-нибудь верёвкой, – приступил Генка к делу.

Она сняла с гвоздика поясок и перетянулась им. Генка петухом пошел вокруг. Зайдя за спину, раздвинул руки на ширину столешницы и замер, словно перед ним безмен с шерстью, когда маленькая неточность может стоить варежек. Чтобы не было зрительного обмана, подступил ближе: нет, всё равно существенные зазоры между ладошками и этими, как их, бёдрами. Что ж, отрицательный результат – тоже результат, и Генка продолжил осмотр. Напротив передней стороны невесты остановился: к бюсту, в общем, претензий не было. Девка поймала его взгляд, зарумянилась, затеребила ворот рубашки. Что же дальше делать? Генка почесал в затылке и спросил:

– Чем увлекаешься?

Невеста молчала. Она вскинула на Генку глаза: о чём он спрашивает? (Тогда детекторов лжи ещё не было, и приходилось сразу говорить правду).

– Ну, что больше всего любишь делать? – пояснил Генка.

Настасья решила, что это, видимо, тест на честность, и тихо обронила:

– Спать...

Тут дверь отворилась, вошли мать и Петька.

– Ну, как тебе девка моя? – вежливо спросила мать Генку.

– Так это... посмотрел. Подумать надо, – чинно ответил тот.

– Берите, хорошая девка...

Но Генка категорически мотнул Петьке головой, и они пошли.

– Надумаем – приедем на обрученье, – донеслось из сеней.

– «Подумам», «надумам»... Беда мне с девкой! И что это за напасть: в десять раз хуже – все замужем! Чё в тебе, колоде, емя не поглянулось?!.

Но парни уже не слушали, звякнули воротами и поехали дальше.

– Ну, что? – нетерпеливо спросил Петька, едва отъехали.

– Не подходит. Титьки-то мне поглянулись – других просто не надо! А вот бёдра-то... То-то она сарафан-от и распускат! Да нас, тюричков, не проведёшь. Я её живо подсупониться заставил!.. Ступни вот не посмотрел...

– Ну и чёрт с ними, раз самого главного нет.

Тюрички побывали ещё в одном доме в Белоносовой, но там у девки, как назло, одно было нужных размеров, а другое – бюст – ещё не выросло. В Черноголяхиной они побывали в трёх домах, но и там у девок что-нибудь да не так было: то титек нет, то жопы, то ноги кривы, а то и всё разом. Уже под вечер они въехали в Лукину, в которой им не повезло вовсе. Вечор какой-то молодняк из Тюричковой на мотоцикле гонял по Лукиной и сшибал с парней осьмиклинки, прямо при девках. А сегодня – вот издевательство! – тюричковские сваты-женихи объявились. Как Генка с Петькой ни отбрыкивались, им насовали по рожам, и с тем они легли на обратный курс.

Они ехали не спеша прохладным ивовым кустарником: впереди Генка с огоньком фары, за ним Петька. Поднимался туман, из кустов тянуло осокой и болотом. На небе проступили звёзды, и дышится так хорошо! Мечется огонёк фары, поскрипывают педали: «цкли, цкли». Синяки побаливают, но думается не о них: перед глазами мельтешат, сменяя одна другую, девки, их бёдра, бюсты, ноги, зубы. В Лукиной тюрички успели-таки побывать в двух домах.

– Генка-а! Хорошо ли мы осмотрели эту, у колодца?

– Эту-то? – отозвался приятель. – Ты когда за столом сидел, я ей втихаря за ворот глянул: там в лифтике окромя титек ещё чуть ли не по седёлке натолкано было... Она, стало быть, умная, а мы слепые дураки!..

(Если перевести на современные реалии – в доме у колодца парням явно пытались сбыть фальсификат, искусно замаскированный в тару). Деревня уже спала, когда сваты-женихи возвратились. Они покрутили колесо и в свете фары посчитали друг на друге синяки.

– Скажем, что вот тут с моста опрокинулись, – предложил Петька.

– А-а, меня мать и не спросит, – ответил Генка. – Ну, бывай.

Они разошлись. Отблеск недавнего заката, не затухая, незаметно перемещался к месту восхода и дошёл уже до Максимова огорода.

– Второй час, – заключил Генка. – К четырём зарево дойдёт как раз до Белоносовой и оттуда начнёт, как квашня, всплывать. Везёт же людям!..

Он поднялся на сеновал. Казалось, что слез он с него давным-давно. А в огородах вытягивалась трава...

 

 

2. Обручение

 

Травы вытягивались, вытягивались – и довытягивались: выбросили цвет, и зазвенели в деревне косы. Улицы, дворы, бурьяны – всё припорошилось сухой травяной паутиной. Косили, возили, метали стога. Пахло свежим сеном и лошадьми, упряжью, колёсной мазью. Ввечеру Петька разыскал Генку и насел: сено-то сеном, да надо бы вдоль Исети прокатиться. Деревни там большие, стало быть, и девок всяких навалом. Но Генка (неожиданно для приятеля и даже для себя) вдруг заартачился, мол, можно подождать, ведь и в здешних деревнях девки нарастут ещё, или смотренные придут в соответствие. И сваты-женихи разругались.

– Так ты что, едри твою налево в заслонку, большой, стало быть, вырос?! – вскипятился Петька. – Сам с усам?.. А! Я теперь уж никто тебе!..

– А что, маленький?! Слава богу, в армию сходил...

– Э-э! В армию он сходил! В армии дурак-то ещё дурней становится. Сколько лет чуть что – Петька! Я им расскажи, начни, защити – и вот уж сами себе начальники!.. Да ты ведь еще кутька! Понимаешь? Кутак!..

– Какой ещё кутак?

– Слово есть про вас, про таких. А я-то думал, что человека из тебя сделаю. Ты хоть представляешь, с какой кикиморой жить тебе придётся?

– С чего это с кикиморой? – категорически не согласился Генка.

– Да кого ты найдёшь сам-то? Каждый, – и тут Петька стал тыкать пальцем в деревянные дома, – каждый, кому не лень, будет позорить тебя: «Это какая? А, Генкина-то... Да уж видал! Вот наказал бог!». Так мало этого, будут спрашивать: «Какого Генки? Это с которым Петька дружил?». Уж нет! Я такой позор не потащу! А, Генка? Ты подумал?..

– А я раздумал в этом году жениться! – нашёлся Генка. – Я опосля женюсь. Посмотрю, какая тебе погодится, чтобы побассее приглядеть!..

– Хо-хо-хо!.. Ты? Побассее? Ох-хо-хо-хо! Ну, ляпнул! Ой, поди, ещё услышал кто-нибудь? – и тут Петька демонстративно заглянул за баню. – Малявка! С кем соревноваться вздумал?!

Генка сжал кулаки, а Петька быстро это замечал и на прозвучавшем мажоре решил убраться, покатил велосипед. Уже издали он кричал:

– Вот! Попомни моё слово: достанется тебе жить с какой-нибудь вицей. У меня будет баба как баба, а у тебя – вица!

На прощанье Петька изобразил и вицу, и Генку, кусающего локти. Генка не осердился, так как не очень верил, что Петька найдёт что-нибудь «этакое». И тогда уж Генка будет дразнить Петьку. Однако встреча навела его на размышления. И правда: допустим, Петька не найдёт или найдёт какую-никакую одну себе – Генке-то ведь всё равно надо жениться? А на ком? В жизни на такой случай натоптана известная дорожка: подождать, когда маленько влюбишься. Потом расцарапаешь рану любви, и влюбишься уже «до смерти». Дальше, как положено, женишься, нарожаешь детей, и вот уж всё вошло в привычку, в ругань. Едва успеешь придумать симпатию на стороне, а уж у самого рожки проклюнулись. А для всего этого надо до ослепления ненадолго влюбиться, и одному богу известно, зачем он ознакомляет с этим наказанием. Из-за надоедной суетливости Петьки Генка в размышлениях о женитьбе готов был переступить через любовь, которая к брачному костру относится только как спичка. Во всяком случае, жениться было сейчас главнее, нежели встретить (однако, пока он не женился, значит, и через любовь ещё не переступил). «Если заблудился, то сколько ни ходи по лесу, а попадёшь на то же место, – философствовал Генка. Наконец пришло решение: – Надо на ком-нибудь жениться да и всё тут!». Он стал вспоминать девок, которых смотрели: девки как девки, не лучше, не хуже друг дружки, у одной – это, у второй – то, голову сломаешь! Больше всего запомнилось первое сватанье. Чем-нибудь заметнее той девки не попалось, да и он с непривычки мог ошибиться, когда у ней за спиной руки разводил. «А всё спешка!» – досадливо проворчал Генка. Он и имя запомнил: Настасья.

С сенокосом Генка управился до Петрова дня, да и много ли надо на корову: какие-то три тонны! Гектар литовкой выкосить!.. Нет, не поедет он с Петькой. А вот ту Настю посмотреть бы ещё раз – так, для интереса. А они с матерью чтобы не увидели его... Сам того не замечая, он то и дело думал о ней. Настя незаметно вселилась в него и даже «заставила» привязать к велосипеду удочки, чтобы завтра же Генка поехал к ним, в Белоносову, поудить прямо за их огородом.

Было воскресенье. Рано утром он улизнул из деревни, а дальше поехал не спеша: на месте надо быть часам к девяти, когда девки да старухи выползают огород полоть. В березняке спешился. Каких только богатств тут не росло! – И почти готовые трёхрогие вилы, и косовища, и тьма черенков, оглобли, бастрыки... (бастрык – это толстая жердь для придавливания воза сена к телеге. При этом не пользуйтесь, господа, гнилыми верёвками, иначе бастрык станет катапультой, если вы не успели слезть с воза.) «Эх, рядом бы такой лес!» – восхитился Генка.

Вот и деревня. Ещё издали он заметил, что в Настином огороде кто-то копошится. За огородом он присел и по-над картофельной ботвой стал наблюдать: Настя сидела на корточках, склонясь в три погибели над грядкой: кроме головы не видно ничего. Войти через ворота? Но это в корне противоречит официальной цели визита: поудить за огородом рыбу. Что же делать? На ум пришёл проверенный, безотказный вариант (Петькина наука): картошка уже высоко поднялась над междурядьями. Генка спрятал велосипед в бурьян, протиснулся через прясло и пополз по картофельной борозде прямо к грядкам на задах дома. Там он залёг и увидел, что Настя не полет, а ест молодые бобы, а против его борозды лежит тяпка. Уползти он не успел. Настя неожиданно распрямилась, отряхнула подол, подлетела, схватила тяпку и зашурудила ею вокруг картофельных кустов. Всё! Поздно! В чёрной фуражке и чёрном вельвете его трудно было заметить, и вот уж тяпка машет у самого уха. И Генка мёртвой хваткой остановил её. Тяпка дёрнулась раз, другой и замерла. Настя вскрикнула, отпрянула и рухнула на спину.

Ему не десять лет, поэтому он никуда не убежал. Генка оторвал лик от обетованной белоносовской земли: из ботвы торчали недвижные подошвы в крошках этой земли и травинках, тридцать восьмого размера, как чисто автоматически определил Генка. Он шагнул к Насте. Он почти любил её. Любимая лежала поперёк рядков, раскидав руки, ноги и уронив голову в борозду. Батюшки-светы! Что он натворил! Понести на руках – но взяться-то как? Волоком – картошку нарушишь. Из медицины он знал только четыре рецепта: отлёживаться, отливать, откачивать и пепел на рану. Эх, как-то на свадьбе ребятня доску-полатницу столкнули, и она – прямо в висок брату жениха. Долго его подбрасывали у ворот на покрывале (откачивали), – очухался. А потом под руки водили по деревне вместе с молодыми, сзади наяривал гармонист... Генка принёс от колодца пригоршню воды и плеснул Насте на лоб. «Надо, чтобы снова не испугалась», – подумал он и стал звать:

– Настя! Настя! Это я, Генка из Тюричковой... Это я, из Тюричковой Генка. Настя! Вставай, Настя!..

Он звал Настю, твердя свои «позывные» и барабаня пальцами по её щекам, как на телеграфном ключе. Вот она очнулась: перед глазами небо, и ещё кто-то твердит, что он Генка из Тюричковой. Она начала вставать, Генка помогал, для надёжности повторяя, кто он и откуда.

– А там... – Настя протянула руку к тяпке.

– А там... Там пьяный кто-то валялся, – успокоил гость, – так я его – того! Шугнул. Да-а, здорово тебя ошабунило.

– Я... посижу немножко, – проговорила Настя, но Генка увёл её на травяной островок к колодцу.

– И так уж картошку измяли, – проворчал он. – А ты меня узнаёшь?

Настя убрала со лба мокрые волосы, посмотрела на Генку:

– Теперь узнаю.

Он украдкой оглядывал её фигуру, особо задерживаясь на том, чем или на чём она сидела. Как ни старался, он не мог представить вместе Настю и те размеры, из-за отсутствия которых они забраковали её на смотринах: это была бы уже не Настя. «Надумал я или не надумал?» – спрашивал себя Генка. Он не знал про монолог Гамлета, иначе поставил бы вопрос экзистенциально и прямо: быть или не быть? Ведь все знают, что жениться – это уже не быть. На языке вертелись разные общие выражения: «и чёрт с ней... с бёдрами», «не лишку под платьем-то видно», «какая есть – такая уж и есть», «на мой век хватит». Одно вертевшееся общее выражение неожиданно сказалось вслух:

– Куда уж больше!

– Что больше? – спросила Настя.

Врать Генка не умел, поэтому прилип глазами к Настиным ногам, отчаянно соображая, на что спереть свой возглас:

– Да я вот всё про сарафан-то: что ты его такой широкий носишь?

Настя начала прибирать сарафан. «Ну, допустим, женюсь я не на Насте, – размышлял Генка, – а Настю возьмёт другой. Почему другой, а не я? Где логика?..» Он попал в замкнутый круг и не мог выбраться, и наконец решил: «Всё! Надумал! Только вот как сказать?..»

– Ты всё ещё холостая? – забросил Генка удочку.

Настя недоуменно подняла глаза.

– Я тоже пока холостой... А ты тогда на полатях-то читала или спала?

– Я новую книжку читала, «Цитадель».

– А, про войну.

– Нет, не про войну...

– Хм, про любовь, значит. Хм, хм, «Цитадель»!..

Генке надоело сидеть, хотелось что-нибудь делать вместе, быть с Настей и сегодня, и завтра, и вообще всегда.

– Если бы не на работу, я бы погостил у вас. Мать твоя, правда, может заругаться. Ты где спишь? На полатях? Ну, а я бы на сеновале... Вон сколько у вас работы!

– Ага, – согласилась Настя, – картошку вот надо тяпать...

– Это ерунда! – махнул рукой Генка. – Я помогу.

Сейчас Генке позарез не достаёт свата, хотя бы и Петьки, чтобы утрясти формальности (протокольную часть). Любовная рана расцарапывалась всё больше, и лекарство тут – трудовые подвиги.

– Так! – вскочил Генка. – Межи не окошены. Заглушили картошку-то!

– А у нас литовка разладилась, – ответила Настя, тоже бодро встав.

Они пошли направлять литовку, то есть косу. Её нужно было прежде всего отбить (на наковаленке специальным месяцевидным молотком, отбойником, простучать остриё, заостряя его и упрочняя). Наковаленки не имелось. Генка нашёл под дровами кусок рельса с буквами «з-д Демидова» и попенял, что всякое барахло не сдано в металлолом и не куплен отбойник. Настя подержала за косовище, а Генка простым молотком на этом рельсе отбил литовку, подстучал клинышек. Оставалось подтянуть ручку.

– Ты косить умеешь? Сейчас под тебя отрегулирую.

Он поставил литовку перед Настей косовищем вверх и стал подвигать ручку. Настя заворожённо смотрела, как Генка всё ловко делает, готовая на любую работу, на любую помощь, на всё.

– Показывай, где у тебя пуп!

Настя вздернула сарафан, но тут же в растерянности уронила его обратно. Теперь Генка увидел Настины ноги и спереди: всё до самого пупа! Может, сейчас он влюбился в Настю окончательно. Они опустили глаза.

– Можно и через сарафан. Ткни пальцем-то...

Настя уткнула палец в пуп, и Генка установил ручку вровень с пальцем:

– Это если тебе косить, а мне – так по своему пупу надо настраивать.

Настя начала показывать, как она косит, а Генка сел покурить. Новое, отрадное чувство мужика, хозяина, без которого всё тут зачахнет, зажило в нём (в этике это именуется моральным стимулом). Быстрей бы пришла с фермы мать да спросила, зачем он приехал! Генка похвалил Настю, что косит она хоть и не широко, но зато чисто и низко, «от земли». Отобрал косу и докосил межи. Потом они собирали огурцы на навозной гряде. Настя тут же надломила листик. По требованию Генки она завязала ему глаза платком, и тот мигом собрал все огурцы, ничего не сломав, – давняя Петькина наука собирать ночью чьи-нибудь огурцы без следов и улик.

– У меня обед с собой – там, в полевой сумке на велике: бутылка молока, два ичка да луковка, и хлеб...

– А у нас шти сварены, горячие в печи. Пойдём в избу?

Они сели за стол и чинно пообедали.

– Через восемь с половиной минут разбудишь. Я у колодца прикорну...

Где-то рядом дом дядьки. Эвон трактор – не на нём ли он робит?..

Через восемь минут, а может, через девять Настя присела возле Генки, слегка пригладила ему волосы, и он проснулся. В крапиве за баней нашли конный окучник с верёвочными постромками.

– Я буду таскать окучник, а ты окучивать, – сказал Генка. – Ты как после припадка-то? В могуте?..

– У меня не бывает припадков! – возмутилась Настя. – Это я испугалась.

– Так нешто у тебя были бы припадки, так я бы приехал?! – выкрутился Генка. – Знаю, что не бывает. Мало ли, пал человек... Держи вот за чапиги, за рукояти окучник: пойдёт вправо – тоже наклоняй вправо, и он выровняется, а если влево – наклоняй влево, и больше ничего!

И работа пошла. На перекурах уже не сидели, а лежали, примяв всю траву. Рубашка прилипла к Насте, а Генкин вельвет валялся в борозде. Генка, закинув руки за голову, смотрел на облака, которые стадом плыли по небу, но ни разу не закрыли белоносовское солнце. Настя лежала рядом, скрестив под щекой руки, и смотрела на Генку. «Красивый!» – мысленно отмечала она.

– Гена, а если кто увидит тебя?.. Ой! Дядя Борис идёт!..

Генка не успел ничего сказать. Его дядя, ступив на полянку, гаркнул:

– Эх, х-хороша парочка – баран да ярочка! Генка, ты ведь это? А я смотрю с огорода: знакомая фигура, отцовская... Ты как здеся?

– Так это... – начал путаться племянник, – я перед покосом сватался...

– Так-та-ак!.. Настя, правда? Ну и – что?!

Настя и Генка выразительно молчали.

– Понятно! Без пристяжной не вытянуть. А ну-ка, Геннадий, отойдём. Что мать? Ты что? Берёшь?

– Так я уж это... литовку направил, – городил огород Генка. – Да и картошку вот уж почти окучили... Так это... беру!

Они вернулись, и дядька Борис объявил:

– Настя! Когда мать дома будет, кликни меня. Я у трактора буду. Раз уж картошку окучили! – поддел дядька Борис. – Ещё раз посватаемся...

Вечером Генку оставили в огороде, а Настю мать и дядька Борис увели в избу «спрашивать». Настя согласилась. Позвали Генку. Дядька Борис сказал, что полагалось «по протоколу». Молодые молча ликовали. Мать (а матери всегда в этот момент за столом) закаталась головой по столешнице, вознося громкие, с вскриками, причитания. Что ждет доченьку? Как-то в Тюричковой отдали девчонку замуж, и пришла она в семью свёкра девятнадцатым ртом. Один день свекровь у печи, второй – шестнадцатилетняя сноха, и так четыре года. Потом внукам она жаловалась, как проклинала такую судьбу, больше не о чем было и рассказать. Насте будет легче, но мать, как полагается, искренне отпричитала. Дядька Борис с удовольствием отслушал плач.

– Настя! – окликнула мать. – Достань-ко, девка, кринку вон с той полки. Бражки Борису-то подадим.

– Беда пришла – так не субботы ждать! – поддержал дядька Борис.

Решили, что зарегистрируются в Белоносовой после Петровок. Никто в Тюричковой не знал, даже мать, о челночных Генкиных вояжах, и не должны пока знать. Настя пошла провожать суженого за огород, где в бурьяне отдыхал его экипаж с удочками. Идущий по ухоженному огороду Генка казался теперь уж самым красивым. «Вот, наш велик», – достал Генка своего «коня». Он поехал, оглянулся... Настя помахала ему, долго смотрела вслед. Как хорошо, что кто-то пьяный залез в борозду! И тут как раз погодился Генка!.. Хорошо, что она всё ещё была холостой, и он тоже...

С Петровок Генка взял на неделе два выходных, сказав председателю и матери, что дядя в Белоносовой край просил помочь с сеном. Не успели остыть педали, как они расписались. Дядька Борис ходил с ними.

– Так, молодёжь! К семи вместе с матерью к нам! Нинша на стол соберёт, зафиксируем факт, раз свадьбы пока не предвидится.

– А я матери сказал, что с однова... с сеном тут пособлю.

– С сеном?! – бодро отозвался дядька. – В огороде сено, в копёшках... Такой артилью-то, пожалуй, успеем и сметать... Туча-то ещё и не выглянула.

В четыре пошло дуть; здоровенная туча, как мышь из норы, объяла полнеба, и хлестанул ливень. Стог, приставленный жердями, выдержал напор стихии. Босиком Настя и Генка прошлёпали домой. Но вот уж грозы словно и не было: солнышко блистало, лужи впитались. Генка запустил руку под макушку копны, собранной Настей накануне на огородных межах:

– Добро ты её завершила: совсем сухо! Не пробило грозой-то. Завтра на сеновал сбросаю. Тут ей не место: в копнах – не сено! Низ изопреет...

В семь вечера мать, дядька Борис с тёткой Ниной, Настя и Генка сидели в красном углу. На столе пирог с рыбой, самовар, графин и гранёные стограммовые стакашки, а в них сладкая жёлтая брага.

– Ну вот, Настя, – ворковала тётка Нина, – нашла себе пастыря – ступай с богом!

– Ох, – вздыхала мать, – замуж-то не напасть – замужем бы не пропасть!..

– От дождя – не в воду! – урезонил всех дядька Борис.

Когда вышли на крыльцо покурить, Генка спросил:

– А вот говорят «медовый месяц» – что это за месяц?

– Как тебе, парень, сказать? – начал объяснять дядя. – После женитьбы, как нынче у вас, молодые впервой милуются – чем не мёд? Никто не мешает, и ребятёнок-то потом проворным родится. Вот и медовый месяц...

– А потом? Через месяц?

– Так дай-то бог, чтобы и после не горше было. Живите на здоровье, рожайте, робьте, и всё ладно будет. Может, лучше, чем нам досталось...

– А лучше-то почто?

– Э-хе-хе, – вздохнул дядька Борис. – Наш медовый месяц – эвон, – и он показал на тележные колёса у амбара. – А с лошадками-то нас разлучили. Линия тогда такая была, сам, поди, знаешь, линия!.. А ведь в те поры́ у нас с Ниной как раз медовый месяц был. Ну, спрятал я колёса, и сдались мы в колхоз. Только об этом лучше молчать, – и дядька показал куда-то наверх. Захмелевший Генка толком так и не понял, что же такое этот медовый месяц. Вернее, понял, что с одной стороны он связан с девками, а с другой – с политикой. Была и третья сторона – Петька с его въедливым языком.

Дело было к ночи, и мать послала Настю:

– Айда спроси, где спать-то будете?

Генка в огороде подтрамбовывал журавельный столб.

– Гена! А мамка спрашиват, где мы спать будем?

– Как где? – машинально ответил Генка, стоя с отвесом против столба. – Лично я на сеновале! Где же ещё?.. Я уж и сено туда сметал.

– А... я? – робко и чуть ли не обиженно спросила Настя.

– Ты-то?.. Ну... Ты тоже, что ли, на сеновале можешь... Если хочешь!

Настя пошла сообщать это решение матери.

– Он сказал... что лично он на сеновале. И я тоже... могу на сеновале.

Мать, склонившись над собранной постелью, некоторое время вникала, что же это такое сказала Настя. Потом откликнулась:

– Эвон чё!.. Вот вам постеля, одна на двоих – неси. Утром не трогай. Уберем с Ниной сами. Как положено...

К сожалению, сейчас последует небольшой пробел, потому что мы можем только догадываться, как провели брачную ночь Генка с Настей.

Рано утром мать подошла, прислушалась, поднялась на вторую перекладину лесенки, заглянула на сеновал: «лично Генка» и «Настя тоже» притулились головами и беззаботно, сладко спали.

– Ну вот! – проворчала мать. – А то нагородят, нагородят...

Утро было прекрасным, тёплым, свежим.

– Я по выходным сначала на реку бегу, пока коровы не зашли. Вы здесь тоже с коровами купаетесь? – спросил Генка Настю, когда поднялись.

– Я иногда купаюсь, и мамка тоже, вон за ивой. Там не бывает коров.

– Возьмите вот по рукотёрнику, – проводила их мать, – ваши теперь.

Речка-речка, куда ты бежишь? А ты, ивушка, что ты стоишь? Последний раз купается Настя в своей речке Белой. Увезёт её добрый молодец на соседнюю речку Камышенку, в Тюричкову, и будет Настя отныне и вовеки тюричковской, словно и не бывала она никогда белоносовской.

Вечером стали собираться в путь: мать показала зятю сундук и узлы с приданым. Генка сказал, что этот глухой воз до осени пусть лежит этта. На багажник он привязал подаренный дядькой Борисом самовар и узлы, на раму накрутил Настину телогрейку, чтобы не нарезало. Они поехали. Мать, стоя посреди осиротевшего огорода, тихо плакала вслед, хотя и пыталась улыбаться. Тоскливо ей было, что Настя не обернулась или не смогла.

В Тюричкову молодожёны должны заявиться к потёмкам. В леске они спешились и покатили велосипед. Как человек из-под руки, на них со всех сторон смотрели лесные жители: первые грибы. Краснели ягодки земляники, не рассеялся ещё медовый запах. Миновав лес, пошли и дальше пешком.

– А здесь дедова земля была, триста пудов с десятины собирал... И деревня стояла рядом. Во-он домовища-то каменные выпирают... Вот бы тут построиться, у леса! У нас у деревни бабы в войну последнее вырубили...

– Окучником бы распахали! – воодушевилась Настя.

– Зачем окучником? – не одобрил Генка идею жены. – Сабаном!

Да, сабаном: это по-башкирски конный плуг. Народы чураются перемешивания, а их языки давно смешались и местами слились. И про весенний праздник сабантуй все знают. Настя зашла на домовище:

– А почему этой деревни не стало? Магазин убрали?

– Да нет... Сейчас всё равно, быть деревне где-то или нет: земля-то раз не деревенская. Хоть кто на ней робь: хоть командировочный, хоть студенты... А когда земля деревенская была, так и деревне как не быть...

Через огород и задние ворота вошли во двор. Генка отвязывал самовар, телогрейку, а Настя достала из узелка простыню и застелила брачное ложе. Оно состояло из ношеных лопатин, то есть пальтушек и шубеек, и новых ватных брюк в изголовье. Полезли спать.

– А я... забыл матери сказать, что жениться поехал.

Настя на третьей перекладине лестницы остановилась, как прибитая.

– Да она и не спросит! – подтолкнул он Настю в мягкое место.

– Как не спросит?! – воскликнула Настя, ничего не понимая.

– Утром скажем. Здесь хозяин я! А ты теперь хозяйка...

Они устроились среди набуровленного на сеновал сена. Здесь всегда пахнет сенокосом. Внизу деловито-тяжело вздыхала корова, пережёвывая жвачку. В огородах копны, стога, зароды сена. Зимой они напомнят о лете, дадут силу каждой животине, а значит, и людям – дожить до весны.

 

 

3. Медовый месяц

 

Утром мать увидела Генкин велосипед, прошла под крышу. С верстака на неё смотрел пузатый самовар, тут же покоилась Генкина одёжа, у верстака Генкины сапоги и... обувка поменьше. Мать подняла глаза: из-под окутки торчали две ноги и две ножки. «Свят, свят, свят!», – перекрестилась мать.

– Ты, что ли, там бродишь? – спросил Генка, просыпавшийся в одно время с матерью. – А я, мать, женился... Уж два дня как женился...

– Да не суди-ко! Ты ведь на покос уезжал!..

– Ну, так всё верно! А как бы мы успели вдвоём с дядькой сено-то сметать? Подумай!.. Интересно ты, мать, рассуждаешь... У вас тут позавчерась гроза была? Вот! А втроём-то мы как раз успели.

– Да на ком это ты женился?.. Ой-хой-хой, беда чистая!

– Как на ком?! На Насте, конечно. На ком я ещё мог жениться!

– Врёшь, поди, всё? Вот горюшко-то!..

– А у нас документ от Белоносовского сельсовета. Чё нам врать-то?!

Мать, хлопая себя по коленкам, ушла в избу и уединилась на середе, обиженная на полное её игнорирование в таком деле. Подождав, когда войдут Генка с Настей, она брызнула реветь. Но Генке было не до сантиментов: впереди ждали испытания покрепче, и он вполголоса озадачил Настю:

– Тебе теперь это тоже мать: иди, успокаивай.

Настя, собравшись с духом, шагнула за занавеску.

– Мама, не плачь. Он правда забыл... Мы хорошо жить будем.

Мать приостановилась реветь, затравленно глянула на Настю:

– Забыл!.. Значит, мать не надо, стало быть, спрашивать... Чья хоть ты?

– Я Димитревна. Мы через дом от дяди Бориса живём.

– Мы до войны с емя на гулянках у Бориса бывали. Мать-то одна?

– Одна. Брат ещё у меня в Некрасово...

– Чё деется, чё деется! Чёмор его знает, что за парень!..

Тут слово взял Генка, сидевший за столом:

– Хватит там болтать-то! Завтракать пора, скоро уж на работу.

– А завтракай! Теперь есть кому тебя кормить, без меня, – ответила мать, подавая, тем не менее, Насте чашки-ложки и прочее.

Генка барабанил пальцами по столу: ему предстояло утрясти основной вопрос: в деревне мать должна помалкивать о них, а Настя сидеть дома, пока он не оценит ситуацию с Петькой и вообще всю обстановку. Сперва он решил разобраться с матерью и отправил Настю доить корову.

– У нас, мать, медовый месяц. Ты это, не говори никому, что я женился.

– Не говори... А и сказать-то – стыдобушка! Привёл!.. Убёгом, что ли, она? Без благословенья, без приданова?.. – и тут мать, словно опомнившись, глянула на сына. – Ну так чё, что медовый месяц?

– А радио надо слушать! Не завешивать тряпками, оно не съест твои иконы... Линия счас такая, установка партии! Дядя Борис предупредил... думал, что не знаю. Линия, чтобы месяц никому не говорить! А потом можно. За нарушение линии, сама знаешь... А приданова у нас целый сундук...

Мать перекрестилась, убрала накидушку с ящичка-«Москвича».

– Так неуж народ-то не узнает?

– А это уж я сам буду разбираться. И партия!.. Молчи да и всё. Женился-то я! А Настя пока дома будет сидеть, работы ей тут хватит.

– И докуль это эдак-то будет?

Генка полистал численник на стене.

– Вот накалякано «Степанов день». Так вот до субботы пятнадцатого августа. А потом говори что хочешь. И Настя тоже выйдет на улицу.

Итак, Генка обеспечил себе передышку, но в то же время дал фору: пятнадцатого, через месяц, при любых обстоятельствах они легализуются.

– Да, вот ещё что... Я опять про партейную линию-то: Настя сейчас не шибко толстая, так она когда-нибудь будет толще?

– Само-знамо: родит – и раздастся.

– Хм, а чё это она вдруг родит-то?!

– Как чё? Вы... спите́ или нет?

– Да уж не лунатики. Конечно, спим!.. А когда она, примерно, родит? Сколько ждать? Год? Полгода?..

– Чё ты болташь, «полгода»! Вы уж давно спите, что ли?

– Уж вторую ночь...

Тут мать совсем потерялась в мыслях. Помолчав, ответила сыну:

– Может, через год и родит. А то и через девять месяцев. Как бог даст.

Мать покрестилась и вышла отгонять корову. Вошла Настя с молоком, и Генка коротко наказал ей, чтобы пока не выходила со двора, а на вопросы, особенно Петькины, «кто?» отвечала «кто надо» и «спрашивайте у Генки».

И дни потекли. С самоварными вечерами и ночами на душистом сене. Петька узнал обо всём уже на второй день. Он только что нашёл свата взамен Генки и решил-таки искать невесту в исетских деревнях. Оставалось украсть у Генки на день велосипедный насос, без которого рейд будет авантюрой. Генка с матерью на работе, насос на верстаке, в воротах вместо замка должна быть щепка, как у всех. Щепки не было. Петька осторожно толкнул ворота: заперты на баут. Неужели Генка уже пронюхал и строит козни? Со двора донеслось ширканье. Петька заглянул под ворота: посреди двора девка чистит карасей. Вот так новость! Он ревниво всматривался в Генкину обнову, карауля, когда девка повернётся. Из-под ворот в улицу торчали две разноцветные заплаты на штанах. Этакий двуликий Янус. Кстати, «Янус» и означает «ворота». Наконец он обнаружил себя:

– Эй, девка! Ты кто?

Девка вздрогнула, но ничего не ответила, даже не пошевелилась.

– Невеста, что ли, Генкина?.. Или жена?!..

– Кто надо! – отрезала девка не оборачиваясь.

Все попытки и разговорить девку, и взять насос ничем не увенчались. Всё вылилось в Петькин монолог: «Законная?», «Откуль ты?», «А не нищенка ли?», «Жулик?», «Ты что, немая?!». Закончил он угрозой: «Счас вот съезжу за милиционером!».

Итак, Петька видел только спину. «На чурбачке сидела, – анализировал он. – Да как можно на чурбачишке усидеть?!.. А чё не повернулась?.. Короче, – привёл он себя к выводу, – худющая, как вица!..» Говорить ничего никому не стал, так как у него не было и такой. Ситуация обострилась: в кратчайшее время нужно выйти на разительно превосходящий объект. И Петька со сватом остервенело крутят педали аж в Троицкое, потом в Маминское, но там, кроме впечатляющих красных церквей, материала не сыскалось. Во второй раз доинспектировали Маминское и берегом Исети попали в Шилово: тут вообще Мамай прошёл! Дальше были Ключи, уже видно здоровенную, оштукатуренную Камышевскую церковь. Вот где должны быть девки! И первая попавшаяся старуха как будто только их и ждала:

– Есть, есть вам невеста! Пойдёмте...

Углубившись в улицу, вошли в припорошённый сеном двор. Там стоял мужик, опершись на вилы. Узнав, в чём дело, он стукнул в окошко:

– Айда, приехали по тебя!

И на крыльце появилось то, что нужно. Невеста соответствовала всем критериям, в разы превосходила в этом Генкину. И сватанье состоялось в ближайшей деревне. Вот так рыщет человек по свету, а счастье рядом.

Сват разнёс об успехе по деревне и даже крестился, обрисовывая достоинства Петькиной избранницы. Разгорелся сыр-бор: спорили про пуды и центнеры и ждали невесту. Петька привез её не на велосипеде. Это было нереально. С матерью, с отцом, на лошади они съездили на обрученье в Камышевском сельсовете и привезли невесту с приданым. Да простится мне, но невеста была шириной с телегу, а лицо было нисколько не уже хомута для небольшой кобылы. При всей своей пышности она на удивление легко сгибалась, разгибалась, была проворна, весела, широкая улыбка вмиг разгоняла веснушки на розовых щеках, а в голубых глазах было что-то от простого ситца: доброе и надёжное. Красавица! Этого у неё было не отнять, как теперь и у Петьки. Каждый считал долгом, не дожидаясь свадьбы, посмотреть на невесту, удостовериться. Подходили, караулили, когда та покажется у дома, здоровались, утвердительно кивали сами себе и уходили.

Генка пытался разглядеть невесту со своего огорода. Свёртывал из газетки трубу, смотрел даже в горлышко бутылки через дно – бесполезно, но и издали было заметно, что в Петькиной невесте уместится три Насти. «Пособило же найти экую!» – досадовал Генка. Да, что-то будет! Каждый обязан показать невесту. Генка не показал. Не любит этого деревня. Да и чего теперь от Петьки ждать? Генка крепился. Мужику надо это уметь.

Через три дня Петькина свадьба сидела за длинным столом от среднего окошка до дверей. Двери, окна облеплены народом от мала до велика – «смотрящими». В сенях, во дворе столпотворение. На завалинке шарашатся те, кому два-три года, тоже пытаются заглянуть. У окон есть «партер» – те, кто у самых ставней, и «балкон» – те, кто позади, на чурбаках, табуретах. Кому билетов... простите, места не досталось – топчутся около. Местный поэт сочинил даже стихотворение: «В двери открытой лицо смотрящих: тащи-ка ящик, тащи-ка ящик». За столом сидело двадцать человек. В избе через смотрящих не протолкнуться. Когда нужно было подать на столы из середы или из чулана – подавали через них. Если официант к вам подходит слева, то смотрящие наклоняются и слева, и справа, да ещё и приговаривают: «Так-так!» или «Вот-вот!». Стоять в первый вечер за плечами пирующего на свадьбе человека дело по тюричковским порядкам самое обыкновенное и, согласитесь, необходимое. Понятно, что, особенно летом, не успеет свадьба сесть за стол, как становится жарко, и после двух-трёх рюмок бабы разом встают и снимают с мужиков рубахи. Польза двойная: во-первых, мужики не употеют, а во вторых, не ульют рубахи и не разорвут пополам. Тогда не знали пятновыводителей, потому что ещё не было их рекламы. Ничего тогда не было, кроме выходной рубахи на двадцать лет. Смотрели теперь уж не на невесту, а на то, кто как ест и пьёт, что дарят, какие майки на мужиках. Свадьба походила на пир футболистов с жёнами в окружении фанатов.

Но вот официальная часть закончилась. Перекур. Кто высмотрел невесту и открытие свадьбы – расходятся. Петька с чайником браги во дворе подаёт парням. Отметил, что Генки нет, и внутренне бросил: «Так-то!». А старый пимокат Марай оба дня, взглядывая на невесту, мотал головой: «Не может быть!» – и пытался пощупать, как щупают овечью шерсть, платье. Вот какую невесту нашёл Петька в исетских деревнях!

Генка не терял бодрости духа, хотя и держался в особинку. Семейная жизнь, медовый месяц брали своё. Мать ушла смотреть свадьбу.

– Поглядим, как он эку баржу одевать будет. Одно разорение!..

Генка открыл Насте причину их осадного положения: Петька язвителен, а Генка разошёлся с ним в критериях (Генка коснулся и бюста, и бёдер, и длины ступни). Надо подождать, пусть перебесится. Настя задумалась.

– А... я что, худая? – спросила она.

– Хм... Когда лежишь – совсем не худая, а когда стоишь – так вроде не толстая, – кумекал Генка, – а вот почему так?..

Он вдруг замолчал. Как и Ньютону, ему будто яблоко на башку упало. Из-за «почему так» в нём затлела догадка: в пертурбации с женскими формами в положении стоя и лёжа виновата, может быть, вовсе не девка, а что-то другое.

– А ну, пошли на сеновал! Пока светло... Опыт надо проделать.

Настя повиновалась и по требованию Генки разделась на сеновале догола. Она лежала не укрытая на спине, а Генка внимательно её изучал.

– Гена, а ты куда смотришь? – спросила Настя, глядя на покрытую паутинной бахромой стропилину.

– Куда... Куда надо! Лежи, не сдвигай коленки-то... Всё верно: тяжесть!

– Какая тяжесть?

– Закон есть такой. К земле всё придавливается. Вот ты счас лежишь – эвон всё как раскатилось, а когда стоишь – наоборот...

– Ну и что?

– Как что? – встрепенулся Генка. – Ты тоже, что ли, не понимаешь? Толщина-то в постели только и нужна. Не-ет, не зря закон этот придуман!..

Итак, Генка научно сформулировал своё интуитивное недоверие к Петькиным стандартам женской фигуры. Если уж смотреть девок, так обмерять их надо было голыми и лежащими. А лишняя толщина остаётся лишней. Генка оказался на верном пути. Вот что значит инженерный склад характера! В избе они раздули самовар и сели пить чай.

– Гена, а ты когда электриком станешь, в город уедем?

– Зачем?! А сюда чужие приедут жить?! Да и что там в городе? Вот ты ездила на базар с картошкой?.. А мы с матерью ездили. По одну сторону прилавка ты, по другую горожанин – вот и вся разница. А за гвоздями? Тоже не ездила? Я потом в лавку за гвоздями пошёл, там всё наоборот: я по эту сторону, а продавец – по ту. – Генка покосился на окошки, наклонился к Насте: – Так ведь гвоздей-то я купил на ихние же деньги!..

«На ихние деньги» – коротко и ясно, а нынче пришлось бы сочинять про нулевую выручку, про нулевой оборот и что не было необоснованной налоговой выгоды.

– Разница, конечно, есть, – продолжил он критиковать город. – У них квартиры, всю жизнь – как солдаты, а у нас избы! Мы по отдельности живём, а они кучей. Коего-то го́ду студентов пригоняли на работу. У баушки семь девок на полатях было напихано! Я сразу понял, как в городе-то жить. У нас пугало в огороде стоит, а у них – в магазине...

– А... кого там пугать?

– Так оно не пугать стоит, а чтобы одёжу быстро покупали. В деревне-то ведь как? Пошла мать к тётке Дусе телогрейку мне заказывать: шей, говорит, как на отца шила, Генка литой и капанный отец! И мерять не надо. А там одёжа на этих чучелах развешена. Подходишь, и если ты такой же, примерно, как это чучело, – смело бери: подойдёт! Видишь, тоже без примерки, быстро... Я уж не говорю про баню.

– А в городе тоже, что ли, бани есть?

– Так в том-то и дело, что вроде есть, а вроде и нету! Посуди сама: у них там на улице здорове-енная баня стоит, вверху так и вылеплено: «БАНЯ». Двери – выше, чем у нас на скотном дворе. Как же жар в такой бане держаться будет?! А предбанника вовсе нет: колонны, а за ними народ как бы отпыхивается перед тем, как разойтись. Что за жизнь?!..

Так они пили чай, довольные, что живут не в городе, а в деревне. Здесь всё равно лучше, как ни крути.

Петька не бросился наговаривать на приятеля, обзаведясь такой в прямом смысле превосходной супружницей. Но, когда Генки не было рядом, переводил всякий разговор на него – и в этом ему тоже надо отдать должное.

– Ну что, Петро, стало быть, женился? – спрашивали мужики.

– Уж раз Генка женился, мне и подавно пора было...

– Когда это он успел? – Что-то мы не слыхивали, да и не видывали.

– А и не увидите. Я коего-то дня к нему за насосом пришёл, а ворота закрыты. Глянул в подворотню: что за чертовщина! Посреди ограды черенок торчит, а на нем одёжина какая-то. Присмотрелся: а это девка! Рыбу чистит, – Петька взял в углу метлу, выдернул вичку и показал мужикам. – Вот! Руки приделать – и будет Генкина баба: вица вицей. Так неужто он покажет её?

Мужики, прожив одинаковые и в то же время очень разные жизни, неопределённо покрякивали, вроде соглашались, думали о чём-то своём, вели разговор дальше. Известная манера всё выведывать, ни о чём не спрашивая.

– Ну, у тебя-то справная невеста... а теперь уж и баба. Вот уж повезло!

– За всех нас! – добавил второй мужик.

Петька всё ещё держал вичку в руке:

– Я не Генка! Бабу под одеялом граблями искать не собираюсь!..

По деревне поползли домыслы. Не пускать в дом было всё труднее, время стало работать против Генки. На вопросы он односложно бубнил, мол, да, женился, «а чё?». Но где невеста?! А Петька потирал руки: придётся им обнародоваться, и люди сравнят... А пока деревня жила другими сценами и явлениями. Трепать от скуки кого-то одного было недосуг. Вот скирдуют сено на ферме. Выкладывать макушку мужики залезли наверх, а бабы внизу. Мужики протягивают грабли зубьями вверх к бабам, а бабы подают на грабли навильники сена. Мужик прижмёт сено рукой, на граблях отнесёт в нужное место. Шурка подаёт своему Федотке. Тот заглядывает ей в глаза:

– А что это ты мне пласток-то на грабли не переворачиваешь?! Чё ты суёшь его, как чугунок, мать твою?!..

– Как умею, так и подаю! – заедается Шурка.

– Счас беготня начнётся, – ворчит дед Никита. – Каждое лето!..

– А я сказал, переворачивай! – свирепеет Федотка.

– Не велик господин, сам перевернёшь! – дерзит Шурка.

Но вот она уже несётся от Федотки по кочкам к деревне.

– Перекур! – объявляет дед Никита и замечает Генке: – Правильно, парень, делаешь, правильно: баб надо сразу взнуздывать!

Мужики делают ставки: догонит – не догонит. Не успели приступить к работе, как вдали из-за куста ивы показалась Шурка с трусами через правое плечо, за ней Федотка... Вот Шурка взялась за вилы, Федотка забрался наверх. Грабли, вилы... Рано ты, Федотка, родился. Нынче сидел бы в охране, как человек!..

Мать с появлением невестки всё чаще уходила к вдовому деверю помочь в чём-нибудь, а больше посоветоваться и пожаловаться на Генку. В начале августа надо будет поминать сестру. Она пожаловалась Григорию на линию партии по медовому месяцу, на неловкость перед людьми, что Генка против свадьбы, что оне и пятнадцатого могут не выйти. Решили помянуть покойницу день в день, а пятнадцатого под предлогом поминок собрать гостей, куда и придётся объявиться молодым. Правда, этим только подлилось масла в огонь. Бабы давно следили за Клавдией, а теперь и за Григорием.

– Обед-то, говорят, пятнадцатого будет?

– Не судите! Они уж поминали её.

– А в субботу-то толды чё будет? Свадьба ли чё ли?..

– Намедни в магазине она отперлась от свадьбы: совсем не будет!..

– Не будет?.. А сумки тащит... Утром уж два раза к нему ожгла! Будет, стало быть... Э, да вон ведь она: опять чё-то прёт...

И вот в ореоле слухов наступило пятнадцатое августа. Идя пораньше с работы, Генка заметил, что в улице, где подряд стоят Петькин дом, правление колхоза, а потом двор дядьки Григория, то есть по маршруту следования Генки с Настей, толкается подозрительный народ: кучка девок на брёвнышке уселась, три мужика курят у плетня, несколько баб да старух, пацанва... «Минут через десять гляну ещё», – решил Генка.

Матери дома уже не было. Настя сидела против приготовленного костюма. Генка умылся, оделся и пошёл к задним воротам глянуть в ту улицу. Ё-моё! Народу уж пруд пруди. Вот кто-то о чём-то спрашивает Петьку, тот хохочет, отвечает, машет руками. В избу Генка вернулся взбудораженный. Настя молчала. Она тоже побаивалась этого дня, но она ещё не видела улицу! Генка походил по избе, высунулся в окошко. Одно дело – решиться на что-нибудь, теоретически оправдать поступок, бросить вызов, и другое – отстоять и реализовать. Не судят только победителей и робинзонов. Генка посмотрел на радиоприемник, включил. На этот раз радио нагнало больше туману, чем ясности; звучало назидание из «Евгения Онегина»: «...Блажен, кто вовремя созрел, кто постепенно жизни холод с летами вытерпеть умел...».

– Пойдём во двор... Сколько же их соберётся?..

А деревня всё стекалась и стекалась на правленческий пятачок.

– Виктор! – игриво скосила глаза Тонька. – Тоже пришёл на Генкину-то поглядеть?.. Ты чё, худых теперь любишь?..

– Тьфу! – чертыхнулся Виктор и отошёл в край толпы.

Чёрная, как головёшка, Абрамовна, согнувшись низко над дорогой, и её восьмидесятивосьмилетний Филипп (надо же столько жить, что еле выговоришь!) не спеша приближались, перебирая одним батогом на двоих.

– Старые хрычи! Бездельники! – ругался на всех Генка.

– Уже без пятнадцати, – сбегала в избу Настя. – Может, уж не ходить?

– Здесь я хозяин! – пресёк панику Генка. – Не бойся со мной ничего!

Он обошёл вокруг Насти, оценивая её вид. М-да, стоя она не шибко толста, не то что... Он уже не договаривал мысли, потому что попал в цейтнот, а может, из принципа экономии мышления. Настя заметно присмирела: чего ей ждать? Генка опять шарахнулся к смотровой щели над задними воротами, подныривая под высохшее бельё. Вернулся с ворохом бабьих штанов. На некоторых были красивые заплаты.

– Надень-ка пару или сколь-нибудь штук... Быстро, я сказал! – Генкин тон не терпел возражений. Он глава семьи и, не иначе, пошёл сейчас на служебный подлог. В глазах поблёскивали не то стыдливые, не то смешливые искорки. Настя решила не перечить, только она уже никуда не пойдёт! Она натянула на себя что смогла и сколько смогла и демонстративно повернулась. Генка внимательно осмотрел её со всех сторон и не узнал прежней Насти: её фигура неуловимым образом изуродовалась, стала неуклюжей, смешной. И Генка... расхохотался. Он смеялся сам с собой, а вернее всего – над собой. Что ж, хорошо!

– Ну так пошли, что ли? – впервые съязвила Настя.

– Быстро всё снимай! Напялила! – в Генкином голосе опять загремело железо. – Понимать надо, когда шутят!

Настя освободилась от бутафории и сложила её в стопку.

– А ведь ты не всё сняла! – обежал Генка Настю опытным взглядом.

– Так... там уж мои!

– Сколько их у тебя?!.

Вот так торопятся куда-нибудь муж с женой – и каких только вопросов никчемных не зададут друг другу, не бросят глупых упреков.

– Как сколько? Одни! – Настя отирает лицо висящей простынёй.

– Ну, оставь... на всякий случай, – машинально распорядился Генка, распахивая задние ворота. Через огород вышли в проулок и направились в уже давно ждущую их улицу. Они шли и уже ничего и никого не боялись.

Перед Петькиным домом в ящике галдели цыплята: им тоже пришлось ждать час икс. Завидев Генку с Настей, Петька дал команду, и жена вышла обихаживать цыплят. Петька в позе превосходства откинулся на палисадник. Будучи экспонентом, он замер, как главный экспонат. Толпа ждала.

Есть женщины, на лице которых вы замечаете прежде всего глаза, другие детали просто мирно принимаете. Даже если взгляд скользит мимо вас, вы ощущаете его необъятную внутреннюю глубину, он всё равно приковывает и будоражит. Настя принадлежала к таким. Молодой мужик Виктор посмотрел на приближающуюся Настю, отвернулся и пошёл домой. Возможно, он сейчас думал: не покатать ли Настю зимой на его аэросанях?..

Генка поравнялся с Петькой, остановился. Рыцарский турнир начался. Надо вступать в поединок, и Генка сделал выпад первым:

– Здорово, П... Пётр Иванович! Как живёшь?

– Доброго здоровья, Г... Геннадий Александрович! – заикнулся Петька от предчувствия скорой победы: – Как видишь, живу!

Он развёл перед толпой руки. В сектор попала и его молодуха.

– Ну, дай-то бог! – занозил Генка, застряв перед Петькой.

– Так уже дал! Куда лучше? Не в пример кое-кому! Небо и земля...

Этот удар надо парировать во что бы то ни стало, иначе – поражение! «Небо и земля, небо и земля», – эхом катилось по Генке, и эти слова, с их обидным подтекстом, проваливались в самое сердце. Они с Настей, стало быть, земля, а не то голубое небо, под которым они уже столько дней вместе. Генка посмотрел на небо, на Настю и громко, размеренно произнёс:

– Как бы не рухнуть с неба-то!.. А мы и подняться можем! Настя! Эх!..

Он сгреб Настю в охапку, поднял перед собой и, крикнув «не в пример кое-кому!», понёс. Толпа зашумела, смех и даже свист поднялись над улицей.

– Вот как надо девок выбирать!.. Вот как! – выкрикивал Генка.

Настя зажмурила глаза. Две слезинки катались по ресницам.

– Да он её еле прёт! – орали мужики. – Подымай, за дорогу зацепишь!..

– Молодец! Эку захапал... Петька! Давай, давай свою тожо тащи!..

– Вот тебе и вица! – сказал кто-то.

Когда Генка донёс Настю до правления, председатель, скрипя протезом, вышел и жестом остановил процессию.

– Поставь, тут чисто. Ну, показывай. Где украл?

– В Белоносовой, где же ещё! – сообщил Генка и опустил Настю.

– Знаешь, вижу, места. У кого?..

Ответить он не успел. Мужики с криком «качать его!» схватили Генку и взметнули в небо, ещё раз, ещё... Он смотрел на небо, которое то стремительно набегало на него, то возвращалось на прежнее место. В какой-то миг глянул на Настю: она отвечала что-то председателю, украдкой поглядывая на летающего в небе Генку, смущённая, радостная.

– Сухо или мокро?! – орали мужики.

Генка знал о подвохе в этом вопросе: ляпнешь гордо, что сухо – и летать тебе ещё да летать. Он сдался:

– Мокро, мокро, мокро...

Мужики опустили его и подступили с вопросом, где, когда он им поставит? Мужики в деревне всегда ищут, кого бы качнуть да выпить. «Сегодня...» – начал Генка, но подошедший дядька Григорий перебил:

– А вот мы уже отобедали, помянули. Приходите все к пяти. Как не погулять! Иначе какая у них жизнь получится? Иванко, гармошку не забудь!..

Вот так Генка с Настей прорвались через Петькин блокпост. В шестом часу за длинным столом, от задних ворот до передних, на досках, застеленных половиками, сидели приглашённые в розницу и оптом гости

Как только Генка с Настей вышли на крыльцо, женский хор запел:

 

По двору-двору, по широкому двору

Вот идёт свет-Геннадий Александрович!

Павушей идёт, как белóй лебедь плывёт,

С ним Анастасия свет-Димитревна!..

 

Мужики торжественно спрятали руки под стол. Хор допел, забулькало в стаканах, забрякали ложки-вилки. Спустя некоторое время бабы вышли поплясать у стола, попеть. Мужики продолжали заправляться. Генка и Настя с чайником браги обходили пляшущих, подавали стопку и закуску. Тётка Анна, выплясывая со стопкой, ультимативно прокричала Генке:

– Сказывай, лёд ломал или грязь топтал?

Генка, зная о подвохах во всяких загадках-вопросах, растерялся.

– Лёд ломал или грязь топтал?! – наступала тётка Анна.

Генка незаметно спросил Настю:

– Чё я где делал? Ни фига не пойму!

– Надо, наверно, чтобы лёд был...

– Лёд ломал! – выкрикнул он.

– Верно! Молодец, Генка! – отстала наконец-то тётка Анна.

А за столом шла своя работа. Виктор ворчал на Костюшку:

– Чё ты трясёшься, как лесопилка? Во всей деревне уж лавки расшатал! Охота плясать – так иди пляши!

– Рано ишшо, – отвечал тот, пытаясь с кем-нибудь чокнуться стаканом.

– Тебе всегда то рано, то поздно: падёшь под стол – и вся свадьба.

К сумеркам веселье выплеснулось на лужайку перед домом. Иванко растянул в звонком затакте двухрядку, и понеслась тюричковская плясовая. Со двора на четвереньках вышел Костюшка, неистово шлёпая ладошками по траве и мотая головой. Бабы заполнили круг, завизжали, запели частушки:

 

Шилово, Камышево. Бутырки, Златогорово –

Везде сватали меня, не лю́блю ни которого!

Сыпала-посы́пала погода сыроватая.

Сама замужем была – любила неженатого!

Ты не стой под окном, не колупай замазку!

Для другого берегу я любовь и ласку!..

 

Тут в круг углем влетел кузнец Тихоныч и дал бабам отпор:

 

Подумаешь, награда!

Не любишь – и не надо!

 

Но дальше он запел однако опять же про них:

 

А лучше баня бы сгорела, чем матаня умерла!

Баню новую построишь, а матаню не вернёшь!

 

Он выдал несколько кренделей ногами, трелисто посвистел, пощёлкал пальцами по медной лысине и закончил выходку уже от их лица:

 

Никому так не досталось, как мне, бедной сироте!

Съела окуня живого – шевелится в животе!

 

Мужики, растопырив руки, ринулись в круг, запели «По деревне...»:

 

По деревне мы идём – бабы в окна дуются!

Ну какую ж это мать они интересуются?

 

По деревне шла и пела мужиков больша артиль:

Шишкин, Мышкин, Зал***шкин, Бороздин, П**дин, Гвоздин...

 

Мужиков ошикали, все вместе покричали «Марфуту» и вот запели-заплясали «Махонику» – самую ритмическую, живую, гипнотическую русскую пляску:

 

...Как черти табак толкли,

Уморились – на полок легли,

А все маленьки чертёночки

Убежали на вечёрочки...

 

Наконец Иванко отдал гармонь деду Егору. Тот запел страдания про Филимона. Они были навеяны то ли рассказами стариков о набегах башкир, то ли любовным треугольником и состояли из двадцати двух куплетов:

 

Филимо-онова рубаха вся изма-азана в крове!

Филимо-он лежит на лавке: восемь ра-ан на голове!..

 

Закончилась импровизированная Генкина свадьба. Прихватив гостинцев, молодые в потёмках пошли домой. Вот и выведены все череды: народ высмотрел невесту, отгулял. У Петькиного дома Генка остановился: «Где он, гад?!», но Настя потянула за рукав. Петька не спал. Через щель в воротах он совал кукиши и добродушно улыбался. Он был рад за приятеля, да и женился тот, опять же, благодаря Петькиной инициативе.

– Гена, держись за меня! – раздается в ночи голос Насти.

– Нет, это ты держись!.. Я в Асбест поеду... На электрика выучусь... У меня уже сумка полевая есть... для инструментов... и два мотка изоленты...

Вернувшаяся вскоре мать стояла посреди избы, скрестив руки на животе, не зажигая света. С божницы в темноту избы смотрели иконы. Мать накрыла накидушкой Генкин радиоприёмник и стала молиться:

– ...Да будет воля Твоя и на земли, как на небеси...

«Хорошо, что мы ни разу не упали, а Генка сам разделся и сам залез на сеновал, – думала Настя. – Может, он меня и бить никогда не будет...»

Генка зашевелился и водрузил руку на её серёдку. Настя убрала. Играли калинники. Одна железная черепичка на кровле отпала, и было видно тёмное августовское небо, озаряемое молчаливыми всполохами. Вот и кончился медовый месяц. Казалось, что и у деревни кончился медовый месяц, и, когда отыграют на небе зарницы, начнётся другая жизнь... Завтра Настя сходит в магазин, отгонит и встретит корову, выполощет на реке бельё, поработает в огороде... Сон окутал её. Ей приснилось, что они сабаном распахивают у брошенной деревни целину: Генка тащит плуг, а Настя ведёт плуг за чапиги. Ноги вязнут, не слушаются. Вот они отдыхают у домовища, лежат и смотрят на небо. Генка что-то рассказывал, а потом вдруг положил на неё руку... И тут Настя проснулась. Ей показалось, что её слегка ударило током. Генкина рука опять покоилась на ней. Может, Настю никогда ещё не ударяло током, значит, будем считать, что её кольнуло: видимо, у Генки и Насти немножко разные потенциалы. Настя повернула голову: будущий электрик спал, как ни в чём не бывало. Настя не стала убирать эту накоротко замкнувшую их руку, приткнулась к Генкиной шее и заснула.

А в огородах вытягивалась трава, но это была уже отава.

 

 

1999 г.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в сентябре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: