Рассказы о детях

Летом 1941-го года семилетний задохлик Алька, кожа да косточки, попал в больницу с двусторонним воспалением легких.

Болезнь протекала неровно, и палатный врач Борис Иванович сокрушенно вздыхал, разглядывая температурные графики и рентгеновские снимки.

Время было военное, и над городом все чаще и чаще кружили немецкие самолеты. Поэтому дети и взрослые по несколько раз в день спускались в больничное бомбоубежище.

Однажды утром к Борису Ивановичу пришла алькина мама.

– Доктор, пожалуйста, выпишите сына. Уж как будет… Я дам расписку, если нужно. Мы эвакуируемся с последним эшелоном. А остаться нам нельзя, сами понимаете. – Она сделала мучительное усилие и спросила: – Я довезу его?

– Ну-у-у, – протянул Борис Иванович. – Лекарства в дорогу я вам дам, рекомендации напишу. Но главное, режим и питание: куриный бульон, яйца всмятку, свежий творог… Избегайте сквозняков… И никаких контактов с детьми, чтобы не подцепить корь или коклюш. А еще…

– Послушайте, – перебила его мама. – Вы отдаете отчет в своих словах? Мы будем в пути недели две или больше. Едем товарняком. В каждой теплушке по 10 – 12 семей, детей навалом. А вы мне даете какие-то дикие советы…

– Я даю правильные советы и отвечаю за них, – окрысился доктор. – А сможете вы ими воспользоваться или нет… – Он взглянул на маму, осекся и прошептал: – Извините меня ради Бога. Но что другое я могу сказать… Думаете, у меня душа не болит, я же детский врач. И еще – знаете что… Не забирайте сына до вечера. К нам приедет профессор Будкевич, крупнейший специалист– пульмонолог. Что он скажет…

Будкевич оказался шумным пожилым человеком с огромными, не по росту, руками. Он вертел Альку, как куклу, выслушивал, ощупывал и выстукивал его и при этом хитро подмигивал малышу. И Алька тоже подмигивал профессору в ответ. Кажется, они очень нравились друг другу.

Наконец, профессор спросил:

– А как он вообще себя ведет? Лекарства, процедуры, дисциплина, словом?

– Процедуры – нормально. Правда, не любит масляные компрессы, но терпит. А насчет дисциплины – лучше не спрашивать. Болтает целыми днями, язык без костей… А ему вредно.

– Вот что, молодой человек, – нахмурился профессор – я тебе разрешаю говорить два часа утром и два часа вечером. А все остальное время – рот на замок. Понял?

– Понял. Только лучше я с утра буду четыре часа разговаривать, а потом уже молчать до отбоя. Ну, если Борис Иванович попросит что-нибудь ему рассказать – тогда, конечно…

Профессор Буткевич на мгновение застыл с открытым ртом, а потом поднял палец и многозначительно сказал:

– Поверьте моему опыту, коллеги, этот парень будет жить!

И профессор не ошибся. Как видите – живу.