Поздний дождь

По привычке продолжаю читать много литературы и художественной, и общественно-политической, и научно-популярной, и всякой другой. Но получаю только сожаление о собственном не лучшим образом растраченном времени и о напрасном труде авторов всех этих книг. Горы не только бесполезной, но чаще всего вредной макулатуры. Но обходиться без этого не могу. Мы создали искусственную жизнь, состоящую из искусственных потребностей, и считаем ее нормальной, естественной. Мы отравлены литературой, телевидением, музыкой, всей нашей так называемой культурой. Натуральная наркомания, рабство.

Почему мы уверены, что люди нуждаются в высоком культурном уровне? Почему мы думаем, что человеку лучше разбираться в музыке, живописи, литературе, чем не разбираться в них?

Какой-то великий музыкант сказал собеседнику, не понимающему и не любящему классическую музыку: ну что ж, это всего лишь печальный факт вашей биографии. Но почему печальный? Почему этот музыкант не считает печальным фактом своей биографии то, что он не был, к примеру, алкоголиком, наркоманом, а значит не испытал те блаженные чувства, что испытывает опохмеляющийся алкоголик или уколовшийся наркоман? Чем его чувства лучше чувств алкоголика или наркомана?

А я бы идолослужение музыканта назвал фактом биографии куда более печальным, чем алкоголизм или наркоманию. Потому что алкоголику или наркоману легче осознать ужас своего падения и спастись, чем уверенному в своем превосходстве музыканту.

Я знал и образованных «ценителей прекрасного», и невежественных алкоголиков. Порочных наклонностей хватает и там, и там. Но пороки недалекого алкаша просты, бесхитростны и откровенны. Они и самими их носителями воспринимаются как заслуживающие осуждения. Зато пресыщенные интеллектуалы ухитряются не только оправдывать пороки, но и делать из них культ.

Благородный вкус интеллигентов XIX века оскорбляла, возмущала жизнь простого народа: нищета, грязь, неграмотность, забитость, пьянство, жестокость… Высказаться о «свинцовых мерзостях» русской жизни, посочувствовать мужику считал долгом почти каждый. А самые совестливые и деятельные «шли в народ», открывали школы, больницы, несли «разумное, доброе, вечное», «спешили делать добро»… Сам же народ своих печальников и благодетелей встречал настороженно, а иногда и враждебно (и был прав, как выяснилось впоследствии). Ему роднее были кровопийцы-угнетатели, самодуры и насильники. В отношениях с ними сомнений, по крайней мере, не возникало.

Но эти нищие, грязные, неграмотные крестьяне хранили вечные нравственные ценности, без посторонней помощи, между пьянками и мордобоем, создали великую духовную культуру, на которой мы, чистые и образованные, можем лишь паразитировать, питаться ею, бессильные произвести что-либо подобное.

«Вышедшая из народа» (а точнее – ушедшая от народа) образованная его часть заразилась гордыней – матерью всех грехов – и возомнила себя его лучшей частью, элитой, сливками, а в действительности оказалась пеной, шлаком, причем шлаком ядовитым, отравляющим и разрушающим весь народ.