Сон, переходящий в овацию

 

с басенной моралью

 

 

 

 

 

Пустыня – чистый холст. Предметы – как эскизы. Небо держалось на натянутых струнах, едва слышно звеня.

Я шёл к городу, которого не было. Точнее, он был, но состоял из недорисованных вещей. Начатая лестница, ведущая в воздух, дверь без косяка, висящая на одной петле, как бровь на удивлённом лице; окна в стене без дома – в них ветер шевелил занавески. Часы не круглые, не квадратные, а мягкие, как тряпка, свисали с парапета и тикали, и капали, оставляя лужицы минут.

У меня на груди открылся выдвижной ящик. Он был полон аккуратно сложенных салфеток, и каждая салфетка пахла тем, что я когда-то хотел сказать и не сказал. Я вытянул одну и прочитал вышитое красной ниткой: «Не забудь». Во рту стало островато, как будто я проглотил иглу. Я положил салфетку обратно, – и ящик сам втянулся, как испуганный моллюск.

Слева тянулась улица из длинных, тонких теней. Сами предметы, от которых они падали, были крошечными, почти игрушечными,– трехсантиметровые, деревца отбрасывали тени-копья длиной в квартал. Я попытался наступить на одну – и провалился в прохладный коридор, где ступени были прозрачны, а воздух пах чернилами. Под ступенями были буквы, им казалось, что они слова. Они сновали, пересекались, пытались сложиться, жуки алфавита. Они шептались, когда я проходил: «С-о-н, с-о-н, с-о-н». Это было похоже на жужжание диковинных пчёл, тянущих строку из своего воска.

В конце коридора стояла невероятных размеров женщина на ходулях. Ходули пронзали потолок и уходили вверх, к тем самым струнам, что держали небо. Женщина приложила к уху красивую раковину и спросила:

– Слышишь море?

– Да.

– Это не море, – ответила она. – Это аплодисменты, репетирующие себя заранее. Она опустила раковину, и оттуда выпали две секундные стрелки. Я взял их, согнул, выпрямил и снова согнул. Они были тёплые, будто она хранила их меж своих жаром пышущих грудей.

Город пытался стать настоящим. Несостоявшиеся дома обрели голос, мосты выгнулись, довешивая недостающие пролёты, в воздухе начали проявляться остеклённые балконы, за которыми никто не жил. Я попробовал открыть один – и рука провалилась, как в мягкое. На ладони остался отпечаток перил, и пальцы мои зазвенели.

На площади под палящим солнцем стоял рояль, накрытый белой тканью. Ткань медленно сползала, как утренний туман вниз по холму. Рядом сидел мальчик в дымчатых очках и читал нотную тетрадь, где вместо нот были муравьи. Он постукивал карандашом, и муравьи превращались в паузы. Мальчик заметил меня и кивнул на рояль.

– Поиграешь?

– Я не умею.

– Здесь не надо уметь. Здесь надо помнить.

Я сел, откинул ткань, – крышка оказалась не крышкой, а крылом с тяжёлыми тёплыми перьями. Тогда я приподнял крыло, и из-под него посыпались слова, которые дремали под перьями в час сиесты. Слова разлетелись и повисли радугой. Я опустил руки на клавиши, и пальцы наткнулись на гладкую воду – клавиши были водой, и под ней, как большие сонные рыбы, плавали фразы.

Первый аккорд оказался пригоршней света. На площади зашуршали сиденья, которых там раньше не было. Люди появились не сразу – сперва возникли их ладони, сложенные лодочками, и только потом к ладоням как бы дорисовались запястья, плечи, лица. У всех лиц не хватало по одной детали: у кого глаза, у кого уха, у кого носа. А недостающее возвращалось на место, будто его звали по имени.

Женщина на ходулях подошла ближе; её ходули оставляли в камнях квадраты тишины. Она прислонила раковину к уху, и аплодисменты, отрепетировав себя заранее, пошли стучать по корпусу, как дождь по крыше. Мальчик в очках подсунул мне тетрадь – на страницах муравьи уже научились строить такты, держать размер, они несли на спинах целые музыкальные фразы, перекидывали мостики, чтобы не расплескать смысл. Я видел: они строили не музыку – они строили зал.

Из зала выросли портьеры и ложи, по краям натянулись ванты – теперь они уже не подпирали, а держали распахнутые двери. На балкон вплыли часы – те, мягкие, умеющие капать, – и, меняя форму, стали похожи на сердце. Я понял: они, как и всё здесь, учатся быть тем, чем хотят.

Я перестал играть и поднялся. Руки мои были мокры от нотной воды, и пальцы пахли солью.

– Ещё, – сказал мальчик.

– Уже достаточно, – ответил я. – Иначе зал закончит строиться, и всё будет по-настоящему.

– А что в этом плохого? – спросил он.

– За настоящее нужно платить.

Женщина сняла одну ходулю – отдала мне. Я облокотился на неё – и увидел, если смотреть сбоку, ходуля была линейкой. На ней была разметка довольно редкая: «детство», «первый страх», «попытка объяснить», «письмо, которое не отправил», «истина, с которой пришлось согласиться», «второй страх». Последняя риска называлась «аплодисменты, которых нет». Я провёл пальцем и нашёл ещё одну – неприметную выжженную: «прощение».

– Она всегда есть, – сказала женщина. – Просто её не наносят на поверхность. Её надо искать внутри.
Я кивнул и засунул линейку в свой нагрудный выдвижной ящик – туда, где лежали салфетки.

В этот момент небо стало дробиться. Под верхним небом оказалось ещё одно – глубже, темнее и ближе, как внутренний карман. Оттуда выпала маска. Она упала прямо на струны рояля. Я поднял маску – оказалось это слепок моего лица. На внутренней стороне шёлком было выведено: «Для выступлений, когда страшно».

– То, что ты называешь страхом, – сказал мальчик, – мы называем эхом. Здесь всё сначала звучит эхом, потом становится голосом. Надень. Я надевать не стал. Положил маску рядом с раковиной, и они зашептались, как две старые подруги, встретившиеся после долгой разлуки.

Зал тем временем рос. В ложах появились зрители. Они рассаживались, примеряли свои отсутствия и присутствия, складывали ладони лодочками. Я понял, что вот-вот начнётся что-то, что требует меня на сцене.

– Иди, – сказала женщина. – Это твой зал. Он построился из того, что ты не сказал. Впервые он хочет услышать то, что скажешь.

– А если я промолчу?

– Тогда он останется залом ожидания.

– Говори, – попросил мальчик из оркестровой ямы, которую только что придумал.
И я сказал. Не вслух. Просто поставил внутри себя последнюю точку во фразе, которая меня пугала. Пауза после неё была как до краёв полный стакан. Из него никто не пил.

Зал сделал то, что и должен делать. Он поднялся – ложи, короба, портьеры, мягкие часы-сердца, буквы под стеклянными ступенями, муравьи-ноты, тени на длинных ногах, ванты, удерживающие распахнутые двери, раковина с аплодисментами – всё это разом дёрнулось, наполнилось воздухом, как грудь перед криком. Зал вдохнул. И невидимое море стало слышно.

Аплодисменты выкатились из раковины множась. Они бегали по декам, били в маску, та отскакивала и качалась на ремешке; запрыгивали на ступени, где буквы наконец сложились и образовали слова, а слова в ответ поднялись, защёлкнулись, как витрины на ночь, чтобы не рассыпаться снова. Ящик в моей груди выдвинулся ещё раз – внутри лежала та самая салфетка. На ней красной ниткой уже было вышито новое: «Доверься». Я улыбнулся не потому что «надо», а потому что внутри кто-то переставил мебель, и стало удобнее дышать. Я поднял руку ещё раз, чтобы поблагодарить, но понял: благодарить – это тоже говорить. Я сказал довольно просто: «Достаточно».

Аплодисменты продолжались. Они не отступали, не выдыхались. Они шли с той стороны неба, где у каждого утраченного фрагмента есть шанс вернуться, – и зал не позволял им кончиться.

И я вспомнил фразу из сна, которую боялся запомнить, и теперь сказал её правильно, без поблажек самому себе, как ставят точку в медицинской карточке после диагноза: сон, переходящий в овацию.

Мораль.
О, Сальвадор, ты великий рисовальщик и выдумщик! Я лишь подражатель, не чурающийся прямого заимствования твоих блистательных находок. Твои картины восхищают совершенством конструкции; единственное, чего, на мой вкус, им не хватает – метафизической глубины, ну и пожалуй самой мысли. Да, чем-чем но мыслями ты не богат. Этот рассказ сознательно следует твоей алогичности: накапливает несовместимое, играет ритмом, раздражает и в финале признаётся в собственной погремушечности.

Full of sound and fury, signifying nothing.¹