Это острое блюдо, подаваемое холодным

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за декабрь 2025:

 

На чтение потребуется 11 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

На нём висело пальто цвета северной непогоды. Костюм под пальто тоже не проявлял ярких цветовых оттенков – грустно-серый. Но вопреки общему занудству, рубашка имела робко-розовый колер, приглушенный, как будто пыльный.… А в целом всё светлое. Совсем неожиданным был только галстук, узкий матово-черный, являющий собою щель, бездонный провал посреди широкой груди. Начинался он от воротника и нырял в треугольную пазуху, запертую на пуговицу.

Валентин был большим. Переставляя колонны ног, он входил в дверь боком, несимметрично раскачивая тело, продвигаясь к стулу, которому предстояло вручить весь груз. Голова же и этому телу была чуть великовата. Зато черты лица – достойны увековечения… Валентин мог бы быть натурщиком для масштабной скульптуры, патриотического памятника . Могучие челюсть, скулы, лоб… Однако глаза мелкие, суетясь, почти хаотично, перебирали пространство, ища за что зацепиться, чтоб не позволить носителю оплыть вниз, утратив монументальность.

– Проходите, – не отрывая взгляд от бумаг, застилающих стол, сухо произнес Юрий Викторович.

В слое донного ила его памяти всколыхнулись образы. Поседевшие, выцветшие. События двадцатилетней давности. Институт. Юра существовал тогда совсем в иной реальности: амбиции юности. Шалопай, хоть в учебе и без «хвостов».

Валентин Тимофеевич Защук. Как знакомо! Никакие усилия времени не сотрут это ФИО.

Юрий поднял глаза… Конечно же, это он! Постарел, но при этом не изменилось производимое им впечатление. Студенты шутили, что этот субъект живет в комнате, окна которой выходят на мусором окроплённый пустырь. А живет он, конечно, с мамой.

И тогда он носил мешковатый, словно окрашенный окунанием в какао пиджак, портфель, унаследованный от деда и уже утративший первоначальную форму. Портфель, кособокая толщина которого спорила с высотой оного. Башмаки на ногах… не туфли и не ботинки. Башмаки! Питер Брейгель их изображал (тоже шутка студентов).

Юрий Викторович сглотнул и почувствовал в горле и пищеводе будоражащую остроту. Своеобразный не пищевой аппетит проснулся. Предвкушение. Недоброе.

– Валентин Тимофеевич?

– Точно так.

– Присаживайтесь, – Юра сопроводил приглашение жестом.

Посетитель сделал пяток осторожных шагов. Шаг одной ногой – другую приставил, ещё шаг – опять приставил. Приблизился к стулу. Занес седалище, изогнув поясницу. Сел боком на половину стула – на минутку ведь…

– Позвольте узнать, по какой причине меня задержали? – гнев в голосе Валентина заглушало смущение. Он не умел быть воином. Разве, что руками не заслонился от предполагаемого ответа.

Следователь держал паузу.

В те незапамятные времена Юрий Викторович, учился на архитектора. Руки шалили карандашом, чертили удивительные линии, насыщенные страстью, любовью к жизни, бескорыстной, свободной от груза опытности, срывающейся в разудалый танец. То был дар. И городские улицы в пейзажах, и портреты говорили со зрителем, рассказывали байки, кашляли, кряхтели или смеялись от души. И даже натюрморты опровергали само имя жанра – природа мёртвая… Как бы не так!

Защук в ту пору только появился в институте. Серьёзный, чуть неуклюжий аспирант. Входил в аудиторию, портфель свой бережно усаживал на стол. Садился сам. Бегло как-то невыразительно осматривал присутствующих и отношение к нему было столь же невыразительным, как его собственный взгляд. Над ним посмеивались, но беззлобно. Предмет его учили не для преподавателя, для зачётки.

Однажды в день ноябрьской демонстрации собрались загодя перед парадным входом главного здания института. Все по списку как положено. Пришли чуть раньше. Ждали. Валентин Тимофеевич, отбросив ради праздника официоз, включился в разговор студентов, человек шесть-семь. Разговоры ни о чём. И он – нормальный вроде. Ну, чуть постарше. Отторжения не возникло . За минуту до старта движения всей колонны прилетел разгильдяй Ухонев. Прогульщик, троечник… Занятия, которые не считал важными, не посещал вовсе. Смешливый был студент. Смеялся, как филин ухает. Постоял со всеми. Поржал, ещё не вникнув в содержание беседы. И в облаке бессмысленного смеха красавец Ухонев, тем не менее отвлекался , с подозрением взирая на Защука. Не узнавал его. Новенький что ли? Вдруг отведя широко руку, полной амплитудой по-братски этак пыль выбил из плеча Валентина:

– Что-то мне рожа твоя знакома! Мы где виделись, не могу вспомнить?

Валентин Тимофеевич выгнул брови до козырька кепки, опешил, сжался:

– Я вообще-то семинары у вас веду по научному коммунизму…

Дальше – немая сцена.

Да-а-а!. Удаль, кураж… Хоть в прошлое ушли те годы, они освещены добрым солнцем воспоминаний… Несмотря ни на что, почти ни на что.

Ныне Юрий Викторович изменился. Он уже лет десять работал следователем. Архитектор? Нет, это там, позади.

– Так зачем меня привели сюда? – повторный вопрос Защука оторвал Юру от мелькающих кадров прошлого.

– Позвольте, но вопросы тут буду задавать я, – должностное лицо указало на расстановку фигур.

Доставленный… Посетитель… Задержанный… верхнюю часть своего тела возложил на подушку рыхлой и услужливой нижней части.

Юрий Викторович перекладывал листы с мелким текстом из нутра толстой папки на свободную площадь стола. Лицом вниз. Глазами проводил по диагонали. Не вчитывался. Делал вид, что знакомится с документами. Время выигрывал для понимания своих намерений… чувств… для томления кулинарного. Съесть его? Разжевать, проглотить? Нет. Сначала успокоиться стоит.

Что же вспыхнуло? Отчего острота перца царапнула его гортань? Почему участился пульс? Так. Подышим. Транквилизируемся. Юра держал на лице гримасу невозмутимости.

Последний семестр пятого курса. Творческое созревание. Первые неустойчивые шаги. Скоро придется себя проявлять всерьёз. Времена интересные, хоть и вялые. Провисшая мешковина неба то и дело сочит дождь. Фасады старого города. Мостовые, теперь уже не мощёные, а закатанные в асфальт. Акварель с явным преобладанием сажи. Пейзажи в технике соуса, угля, сангины. В крайнем случае применима пастель. Яркость здесь лишняя неправдоподобная. Армия будущих специалистов ритмично шагает к цели, которую ей укажут. Есть правила, не соблюдать которые вредно. Каждый знает, как нужно формировать идеи, и где пролегают границы дозволенного, в том числе, ограничения в творчестве. Не следует уподобляться чуждым авторам, хотя… что-то можно и позаимствовать. Жёсткие наказания не предусмотрены, но осторожность рекомендована. Мягкие времена. Относительно. Не Сталинские, не Хрущевские даже. Брежнев с трибун издает звуки, звуки периодически тонут в аплодисментах, переходящих в овации…

Угораздило Юру неосмотрительно пошутить. Невинно, казалось бы, но с отчетливым политическим оттенком. Группа свидетелей шутки невелика. Но семинар по научному коммунизму не самое подходящее место.

Почти накануне диплома! И вдруг так неблагонадёжен!

Аспирант, излагавший доминирующую доктрину, съёжился, спрятался в лацканах пыльного пиджака, помолчал, сделал вид, что его тут и нет, что он ничего не заметил. Однако, прошло два дня, и Юру вызвали в деканат.

Неблагонадёжен. Формально причин отчислять пока. Но впереди госэкзамен по научному коммунизму. А этот студент науку сию не освоил – к защите диплома его допустить не рекомендовано…

Оглядывая с расстановкой жертву, Юрий Викторович чувствовал всем телом, как наливался властью. Гном великанских размеров… Я сожру его! Обвинение предъявлю и – привет. Называется это ВОЗМЕЗДИЕ. А?! Вкусишь у меня полный букет утрат и осознание беспомощности!

Юрий Викторович поднял взгляд на сидящего визави. Зрачками упёрся в лоб бывшего аспиранта, уже повлажневший, в солидный прямой нос, обвел полукругом щёки, обрамляющие этот нос. Конечная точка – глаза. Но глаза Защука метались: от шкафа в углу кабинета к бумагам на поле стола, к раздражающей настольной лампе, к скамейке, что дожидалась сбоку гипотетических посетителей…

Взгляд следователя, видимо, излучал недюжинную энергию. Притягивал. Валентин Тимофеевич на очередной траектории глаз споткнулся об этот взгляд, и замыкание произошло.

Сорвавшись со знакомой уже, но, как оказалось, коварной тропы, ведшей к вершине, вчерашний студент Юра был вызван в военкомат. Потом была армия – два года утрачены. Внутренние войска, охрана единожды оступившихся, случайно ли, преднамеренно ли. Затем работа по военной специальности. Но голова варит. И вот опять институт. Юра отправился постигать закон. В той части, которую не постиг раньше. Пять лет. Усердно, сосредоточенно, избегая неверных шагов и нелепостей. На сей раз диплом был получен. Юрист Юрий.

– Я должен Вас ознакомить с тем обвинением, которое, вероятно, Вам может быть предъявлено, – продекламировал Юрий Викторович.

– Каким обвинением? В чём я могу быть виновен? – живот и бока Защука спружинили, пневматической силой толкая вверх плечи и голову.

Следователь скривил подобие улыбки, постарался сыграть сочувствие. Неудачно. Однако, попытка была.

Задержанный нервничал. Несильно пока. Вины за собой не знал.

Юрий тоже не знал за сидящим напротив вины, кроме той, что когда-то именно он, ныне мучающий казённый стул, стал причиной позорного отчисления Юры с последнего курса. И сейчас в его, Юриной, воле было решение миловать или казнить. Несомненно, казнить невозможно. Юра знал досконально все обстоятельства дела. Против жалкого Валентина не было никаких улик. Зато алиби было. Было стопроцентное.

Вспомнилась «Бритва» Набокова.

Юра ждал. Ждал реакции этого полного скучного человека. Ждал, когда он начнёт трепетать, когда разрыдается, может быть. И, в конце концов, ждал появления в собственном «Я» сатисфакции от обретения долгие годы столь желанной лакомой мести.

– Вас задержали возле входа в квартиру убитой, – следователь наблюдал за мимикой недосвидетеля.

– Убитой? – изумление неподдельно, Юрий Викторович это видел. Даже, пожалуй, шок!

– Вы не знали? А я полагаю, что это не так.

– Я только приехал, я шёл навестить… Да, нет… Я же к ней приезжал… Я с поезда, – засуетился Защук.

Юра был уже осведомлён, что действительно это так. Но зачем объявлять с порога, что задержанный невиновен, что претензий к нему нет? Есть претензии! Только не в этом деле, к сожалению. Юра молчал.

– Вы поймите, я только пришел, и меня тут же сцапали Ваши…

– Задержали, – поправил хозяин мрачного кабинета.

– Какая разница!? – в Валентине проснулась вдруг, пусть и слабая, но способность защищать себя.

Следователь просто смотрел. Смотрел в глаза, которые теперь преподаватель не мог оторвать от его лица.

Неожиданно для Защука, но желанно для Юры, выражение лица стало стремительно меняться. Волны нервных подрагиваний прокатились от подбородка до лба Валентина: удивление, испуг, тень обречённости ещё неосмысленной попытка проснуться, попытка перешагнуть невероятное, попытка отринуть необратимость – разрисовали лик. Пришло запоздалое узнавание. И заскользили внутри пошатнувшегося сознания Защука ужасающие картины: снег, наручники, суд, бараки, дорога разъезженная, камера, снова суд, этапирование, лесоповал, нечеловечьи лица «товарищей» по несчастью…

– Это вы?!

В довершение всех внутренних, а за ними – мимических метаморфоз задержанный заслонил фасад головы руками. Ладонями, внешняя сторона которых признавалась в бессилии, предательски покрывшись пятнами. А еще весь облик его признавался и в количестве прожитых лет. Всё-таки всё случилось давно.

Следователь споткнулся мыслями. Что-то было не так, неправильно ложились мазки на картину... [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в декабре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: