Зелёная занавеска для маленькой Иды

Ада любила смотреть в окно. Пусть в нём был виден лишь кусочек асфальта, зелёные пятна деревьев вдалеке и, конечно, ноги. Лаковые туфли и нефорские ботинки на тяжёлой подошве, вычурные босоножки и начищенные туфли клерков. Её дочь, Ида, окно не очень любила – только когда на улице было солнечно, и свет, проходящий через клетчатую зелёную занавеску, бросал в их убогую квартирку изумрудные блики.

Хотя кому Ада врёт, бесило её это окно. Ей просто нравилось рассказывать полуслепой дочери, что там происходит, и гадать, кому принадлежит та или иная обувь. Преимущество жизни в полуподвале, чтоб его.

А ещё сырость, плесень вокруг оконного косяка, дребезжащие от ветра стёкла, которые нет смысла мыть, и два-три алкаша за месяц, которые пытаются поссать чуть ли не в форточку.

Ада закурила, выбросив предыдущий окурок в район пепельницы. Промахнулась. На липкий, заляпанный пол смотреть не хотелось.

Истории про ноги – единственные сказки, которые рождались в её голове, гудящей после целого дня у прилавка. Прилавка в грязном ларьке между её и соседним домом – единственном месте, куда она могла отлучиться от полуслепой и оттого почти беспомощной дочери. Голова гудела и от выпивки, чего уж там. Ей просто необходимо было пить, иначе как работать по ночам?

Ночами она лепила вазы. Горшки и тарелки, чашки, кашпо… Чтобы потом по дешёвке продавать их в выходные на рынке, добывая скупую прибавку к нищенской зарплате.

Оборванка, нищенка, потаскуха… Что только не слышала она о себе от бабок, которые как будто невзначай слишком громко шептались у неё за спиной. Сама дура и дочку назвала по-дурацки. Хотя чего с неё взять, у самой-то имечко то ещё… Похоже, и бабка у них была того, не в себе.

Со злости Ада треснула кулаком по старой тяжёлой пепельнице, брызнула кровь вперемежку с осколками.

Вслед за чавкающим звуком резиновых тапочек в комнате появилась дочь.

– Что с тобой, мамочка? – уставилась своими глазами-телескопами, огромными из-за толстых очков. Ойкнула, убежала.

– Довольна? Напугала ребёнка, идиотка, – выговорила себе Ада тоном, так похожим на голос её матери.

Чваньк-чваньк – звук раздался снова. Надо бы помыть эти сраные полы. Только найти бы сил. Через полчасика, она просто посидит и всё сделает. И ещё ужин приготовить, да, конечно…

Когда холодная ладошка коснулась её руки, Ада вздрогнула.

– Давай я перевяжу, мамочка, – тёмные кружочки глаз, увеличенные стёклами линз, смотрели по-взрослому, но без осуждения. В другой ручке девочка принесла йод и обрывок бинта – слишком короткий, чтобы перевязать руку.

Всхлипнув и подавившись слезами, Ада притянула к себе девочку, уронила и йод, и окурок, который, зашипев, погас в луже чего-то пролитого.

– Хорошая моя, маленькая… Я больше не буду, веришь? Больше никогда! – она то сжимала дочь в объятьях, то заглядывала в её глаза требовательно, но не ожидая ответа.

Девочка, которой было всего шесть лет, не будет убеждать мать, что она верит. Она просто выйдет за тряпкой, чтобы хоть как-то убрать размазанное на полу безобразие. А в это время мать, оставляя кровавые разводы на светлом шкафчике, потянется за бутылкой, такой притягательной в тёплом вечернем свете. Бросит злой взгляд на окно и сделает первый жадный глоток. Так было всегда. Этим всё заканчивается всегда.